-- Садись, Агапычъ, сказала Маша.
Но Агапычъ не садился и, казалось, не слыхалъ, что ему говорили, шевелилъ губами и задумчиво глядѣлъ въ окно.
Онъ носилъ названіе читальщика. У кого въ домѣ случался покойникъ, Агапычъ немедленно являлся туда, приносилъ завернутый въ платокъ Псалтырь и читалъ по умершихъ за весьма-умѣренную плату, изъ половины съ приходскимъ дьячкомъ, почему и былъ извѣстенъ въ городѣ подъ именемъ читальщика. Агапычъ былъ невысокъ ростомъ и чрезвычайно худощавъ, имѣлъ привычку моргать и голова его тряслась. Лобъ старика былъ покрытъ морщинами, представлялъ какую-то перепутанную сѣть продолговатыхъ, широкихъ и впалыхъ морщинъ. Несмотря на то, что Агапычъ хромалъ на лѣвую ногу, онъ постоянно ходилъ или стоялъ, отчего Анна Григоръенна шутя называла его ржавымъ маятникомъ, "скрипитъ", говорила она, "а все изъ стороны въ сторону пошатывается".
Агапычъ отличался большою головою, вовсе не по туловищу. Зимой носилъ онъ огромную мѣховую шапку, но во время лѣтнихъ жаровъ ничѣмъ не прикрывалъ своей лысины. Только въ сильные жары скидывалъ онъ съ плечъ сибирку, доставшуюся ему по наслѣдству, и надѣвалъ неизвѣстнаго цвѣта и фасона сюртукъ, у котораго одна пола волочилась по землѣ, а другая закрывала половину сапога. Агапычъ былъ очень усерденъ въ своей даіжности и даже пристрастился къ званію читальщика. Читая надъ покойниками Псалтырь, онъ большею-частью чередовался читать по ночамъ, говоря, что ночью ему одному читать вольготнѣе. Не выпуская ни одного слова, онъ читалъ громко и внятно; и если сонъ начиналъ одолѣвать старика, онъ чаще клалъ земные поклоны. Когда случалось ему выслушать похвалы за исполненіе его обязанностей, Агапычъ говорилъ: "Какъ придетъ часъ воли Божіей, помру я, авось кто-нибудь найдется добрый человѣкъ, почитаетъ Псалтырь и надъ моимъ грѣшнымъ тѣломъ".
Сверхъ должности читальщика, Агапычъ былъ общій комиссіонеръ: продавалъ тавлинки, выдѣлываемыя Семеномъ, холстъ, нитки, чулки и шерстяные носки, отдаваемые ему на коммиссію
-- Какую же ты, Агапычъ, принесъ мнѣ недобрую-то вѣсть? спросила Анна Григорьевна.
-- Плохую, Григорьевна, плохую! Лекарь-то въ ночи сегодня померъ, отвѣчалъ Агапычъ и заморгалъ.
-- Господи, Боже мой! Что ты говоришь, Агапычъ? Александръ Владимірычъ померъ?
-- Померъ, Григорьевна, померъ, сегодня въ ночи померъ; а мы съ дьячкомъ взялись по немъ Псалтырь читать. Теперь дьячка чередъ -- вотъ я и улучилъ времечко, да и думаю: дай, мол\, забѣгу къ Григорьевнѣ, она добротою его пользовалась -- погорюетъ. Слышь ты, Григорьевна, какъ все дѣло-то было. Покровскій панъ захворалъ и прислалъ лошадей за лекаремъ-то. Покойникъ безотказная душа былъ -- поѣхалъ. Подъѣхали къ Сосновкѣ, а ледъ чуть на рѣкѣ держится -- распустила вёснушка. Кучеръ-то ударилъ по лошадямъ, кибитченка въѣхала на средину, ледъ кракнулъ -- они и бултыхъ въ воду. Лекарь изъ-подъ льда кое-какъ выкарабкался да мокрый и шелъ по деревни верстъ пять. Какъ пріѣхалъ дообратно домой, его и разломило, назябся больно. Свернуло его въ три денька. Говоорять, воспаленіе сдѣлалось -- и отдалъ Богу душу. Видалъ я на своемъ вѣку покойниковъ, а, почитай, Григорьевна, жалчѣе лекаря не приходилось видѣть. Любовно они жили съ хозяйкою-то. Да ты ихнюю жизнь лучше меня знаешь. Варвара-то Алексѣвна, сердечная, едва ноги волочитъ и съ этакаго горя стала какъ не своя. Оно, можетъ и такъ, Григорьевна, придетъ бѣда, отворяй ворота! Агапычъ затрясъ головою и продолжалъ: -- плакать-то она не плачетъ, а какъ въ забытьи ходитъ. Я было началъ, какъ водится, Псалтырь читать; хозяйка подошла ко мнѣ и зачала слушать, а потомъ, какъ взглянетъ на меня не своими глазами, а сама какъ захохочеть! Горе-то видно у нея съ души поднялось и умъ помутило; стала она по комнатѣ все разбрасывать и закричала благимъ матомъ. У меня духъ захватило и голосъ порвался, я дьячка и поставилъ; за него ужь ночку потружусь. Поди-ка ты, Григорьевна къ нимъ, а то въ домѣ все вверхъ дномъ идетъ; работница совсѣмъ смаялась, за ребенкомъ некому смотрѣть.
-- Какъ нейдти, Агапычъ, сейчасъ пойду! Спасибо, что извѣстилъ; долго ли тутъ до грѣха? Варвара Алексѣвна слабая такая, а съ такой горести у нея и точно разсудокъ можетъ повредиться, отвѣчала Анна Григорьевна, свертывая шинель и складывая работу въ уголъ дивана.