-- Пойду къ Ильѣ, а отъ него зайду узнать о здоровьѣ Соamb Никаноровны, отвѣчала Анна Григорьевна, надѣвая свой черный ваточный салопъ и покрывая голову платкомъ.
Простясь съ Машею, старуха ушла.
Семенъ заперъ за матерью калитку и остановился на дворѣ. "Трудное дѣло наложила на меня матушка, думалъ онъ: ни, ни съ того, ни съ сего, скажу Машѣ, что ей въ деревню ѣхать надо -- точно ее изъ дома гонятъ! И такъ у насъ человѣческаго голоса не слышно, а тутъ я и ее съ роднаго гнѣзда сгоню! А ѣхать надо: того хотятъ наши недоброжелатели! " Семенъ вздохнулъ и пошелъ въ комнаты.
-- Что это, братецъ, маменька все печальная такая? вѣрно огорчена чѣмъ-нибудь да скрываетъ? спросила у него Маша.
-- У Ильюши съ хозяиномъ что-то неладно. Кульбасовъ намедни жаловался матушкѣ на брата: вишь сталъ вдругъ и лѣнивъ, и грубъ, и должности своей не исполняетъ! Такая, видно, ужь черная полоса пришла: куда ни кинь, такъ клинъ. Что ни зачнемъ, не клеится у насъ. И ты со скуки чаврѣешь, Маша. Я бы тебѣ посовѣтовалъ...
Семенъ смѣшался и не договорилъ.
-- Я отъ васъ всякій совѣтъ рада принять, братецъ. Скажи только, что мнѣ дѣлато.
-- Ты часто жалуешься, что у тебя грудь болитъ. Поѣзжай на лѣто къ мокринскимъ господамъ: тамъ на вольномъ воздухѣ скорѣе поправишься.
-- Вѣрно, вы, братецъ, вспомнили прежнее время, когда я горевала сама не зная о чемъ; теперь не то: теперь не захочу бросить матушку и васъ и уѣхать въ чужіе люди.
-- Я для тебя говорю, Маша, сказалъ Семенъ: -- тебѣ здѣсь маяться и то цѣлую зиму прискучило; ты вѣдь все это время спины не разгибая проработала! Семенъ замолчалъ; онъ чувствовалъ, что не могъ настаивать и продолжать разговоръ.