-- Это я, Анна Григорьевна; у васъ калитка не заперта, а напрасно вы на всякій случай не запираете, сказалъ Алексѣй Дмитріевичъ.
-- Вѣрно Аганычъ не заперъ; онъ ходилъ со двора, да видно и запамятовалъ. А я васъ въ потьмахъ-то не узнала, Алексѣй Дмитріевичъ.
-- Какъ ваше здоровье, Анна Григорьевна? А я, вотъ съ недѣлю все хвораю: что-то грудь заложило и кашель одолѣлъ. Прослышалъ я, говорилъ Алексѣй Дмитріевичъ робкимъ голосомъ: -- что Марья Семеновна въ деревню на лѣто собирается?
Анна Григорьевна сдвинула брови и холодно отвѣчала:
-- Алексѣй Дмитріевичъ, сердитесь вы на меня, или нѣтъ, а я, какъ мать, должна сказать правду и только случая выжидала въ сурьёзности поговорить съ вами. Посѣщали вы насъ, можетъ, и съ добрымъ намѣреніемъ, а чрезъ то вышло худое дѣло. Не взыщите, что я васъ и въ комнату не прошу: дальше въ лѣсъ, больше дровъ.
Алексѣй Дмитріевичъ прислонился къ стѣнѣ и совершенно растерялся отъ словъ Анны Григорьевны.
-- Чѣмъ я такъ провинился предъ вами? сказалъ онъ: -- я къ вамъ подъ защиту хотѣлъ прибѣгнуть, шелъ съ души всю тяжесть снять, а вы меня, какъ вора, изъ дома гоните! Не воромъ я ходилъ къ вамъ, а, видитъ Богъ, честнымъ человѣкомъ, и по гробъ вашей ласки не забуду. Не удастся тётенькѣ своими каверзами разлучить меня съ Марьей Семеновной. Я пришелъ вамъ сказать объ этомъ. Не женюсь я ни на комъ, окромя Марьи Ceменовны -- ни на комъ, Анна Григорьевна!
Алексѣй Дмитріевичъ одушевился и говорилъ громко:
-- Не могу разсказать вамъ, какъ люблю я Марью Семеновну. Бывало, жилъ я плохо, спознался съ людьми недобрыми, прогуливалъ съ ними молодость, не могъ я совладать съ собою; а полюбивъ Марью Семеновну, все это я оставилъ: точно стѣна каменная предо мной распалась; сталъ я думать, какъ бы счастье свое найдти. Вы же меня благими совѣтами на путь истинный навели, а теперь во тьму кромѣшную гоните!
-- Не я васъ отталкиваю, Алексѣй Дмитричъ. У меня у самой сердце давно по клочкамъ истерзано, и сама горькими слезами обливаюсь, да приходится отрывать эти клочки отъ сердца. Какой молвы не посѣяли про насъ злые языки! Я бѣдна, беззащитна. Машѣ скоро на улицу нельзя будетъ глазъ показать; должна я ее въ домъ чужой отправитъ. Иоей ужь силы не стало переноситъ все это. Вы одинъ сынъ у богатаго родителя; онъ посердится да и помилуетъ. Васъ никто корить не станетъ: быль молодцу не укора. Говорите вы, что любите Машу; оно, можетъ, и такъ; теперь вы говорите, что жить безъ нея не можете, а женитесь противъ воли родительской, будете терпѣть нужду -- на насъ все обрушится, и Машу попрекнете. Нѣтъ, Алексѣй Дмитричъ, не трудитесь къ намъ захаживать. Видно, нѣтъ въ этомъ дѣлѣ ни Божьяго, ни родительскаго благословенія.