-- Анна Григорьевна, согласитесь вы только, дайте ваше крѣпкое слово, что если я получу тятенькино благословеніе, то вы не попрепятствуете моему счастью.
-- Воля Божія, Алексѣй Дмитричъ, а я своему дѣтищу и вашему счасію мучительница не буду. Это ужь мое послѣднее слово.
На другой день въ угольной комнатѣ топилась печь. Маша, положивъ доску на лежанку, разглаживала бѣлый каленкоровый капотъ къ причастью матери. Услышавъ шаги въ другой комнатѣ, она спросила:
-- Это вы, братецъ?
-- Я пришла, отвѣчала Анна Григорьевна. Оставь, Маша, глаженье; барыня и барышни, дай Богъ имъ здоровья, сейчасъ приказали тебѣ придти. Онѣ выѣзжаютъ сегодня послѣ обѣда. Софьѣ Никаноровнѣ полегчало. Собирайся же, мой другъ; я тебя къ нимъ сведу.
Маша пошла въ спальню, отворила комодъ, начала вынимать изъ ящика бѣлье и увязывать въ узелъ. Ей стало жалъ своей угольной комнаты, гдѣ проводила она длинные зимніе вечера за работою и гдѣ началась любовь, принесшая ей столько счастья и столько горя. Она знала, что вчера приходилъ къ нимъ Алексѣй Дмитріевичъ и о чемъ-то долго говорилъ съ матерью, но не могла понять отчего не вошелъ онъ въ комнату. Она знала, что молодой человѣкъ будетъ въ отчаяніи, когда узнаетъ о ея отъѣздѣ.
Разлука грустно отзывалась въ ея сердцѣ.
Маша облокотилась на комодъ и долго простояла на одномъ мѣстѣ, не перемѣняя положенія.
-- Ты здѣсь, Маша? сказалъ Семенъ, отворяя дверь.
-- Здѣсь, братецъ, отвѣчала она: бѣлье доставала изъ комода.