-- Не огорчайся, Маша; я тебѣ слово далъ, что сколько силъ моихъ будетъ, все сдѣлаю для твоего благополучія. Матушка идетъ: ты ужь не показывай, что тебѣ ѣхать не хочется. Она и такъ объ Ильюшѣ все подъ безпокойствомъ ходитъ, сказал Семенъ, затворяя дверь.
Маша простилась съ братомъ, надѣла салопъ и, съ узломъ въ рукѣ, пошла вмѣстѣ съ матерью по Заднѣпровской Улицѣ.
XII.
На четвертой недълѣ великаго поста Матвѣй Ѳедотовичъ и Алена Селиверстовна возвращались отъ заутрени. Пушистый снѣгъ большими хлопьями устилалъ улицу. Утро было туманное и сырое, и когда Кульбасовы подходили къ дому, вмѣстѣ съ снѣгомъ пошелъ дождь.
-- Нѣтъ же догадки у Ильюшки, чтобы зонтикъ принести! Только и умѣютъ, что объѣдать да опивать, а прислужить некому, сказала Алена Селиверстовна, входя въ сѣни.
Заспанная и растрепанная Морька, отворила имъ двери.
-- Готовъ ли самоваръ? спросилъ Матвѣй Ѳедотовичъ. Работница вытаращила глаза и молча затворила сѣнныя двери.
-- Что же ты молчишь? али оглохла? самоваръ готовъ?
-- Нѣту-те, не кипитъ что-то; я ужь два раза лучины подкладывала, -- шумитъ, а не кипитъ.
-- У тебя всегда такъ! Ты, чай, вмѣсто самовара, да въ трубу воды налила?