-- Какою случилось, такою и всталъ! А на какой же ладъ я съ тобою разговаривать буду?
-- Ну, пошелъ! Господи, Боже мой, семнадцать лѣтъ денно и нощно объ одномъ только думаю, какъ бы угодить тебѣ: за все мое усердіе, ты со мною хуже чѣмъ съ работницею обращаешься.
-- Къ-чему ты попреки-то затѣваешь? ревѣть, что ли, хочется? сказалъ Кульбасовъ наморщивъ брови.
-- Только-было я успокоилась, да съ тобою мнѣ многогрѣшницѣ, видно, маяться до гробовой доски! продолжала Алена Ceливерстовна.
Матвѣй Ѳедотовичъ молчалъ и курилъ; Алена Селиверстовна вхдыхала и допивала четвертую чашку чая не глядя на мужа.
-- На старости лѣтъ, я въ своемъ дому спокоя не имѣю: всѣмъ должна угодить и отъ всякаго червя терпѣть приходится. Какой-нибудь Ильюшка избаловался такъ...
-- Избаловался! а кто избаловалъ-то? Сама пирогами да булками пичкала. Я и бездѣлицы ему не спускалъ, за всякую провинность взыскивалъ, возразилъ Матвѣй Ѳедотовичъ.
Алена Селиверстовна вдруг повеселѣла и кроткимъ уже голосомъ спросила мужа:
-- Не хочешъ ли еще стаканчикъ? чай-то горячій... Потомъ взяла стаканъ и налила.
-- Ну, пусть хоть я его избаловала, что жь? я это дѣлала изъ жалости. Не стѣна, вѣдь, я каменная! Вижу, сирота бѣднѣющій, я его и приголубила. Думала ли я, гадала ли, что змѣю за пазухою отогрѣю? А вышелъ онъ лиходѣй, каверзникъ! Maтрена Ефимовна сказывала, что и вся семейка Межжеровыхъ, такя вся, какъ есть, безпутная! Посмотрѣлъ бы ты, какъ Ильюшка вечоръ на меня фыркнулъ, когда я сказала, что его сестрёнка на шею повѣсилась къ Алексѣю Дмитричу; пошелъ огрызаться -- откуда прытъ взялась! Который день съ Агашей не здоровается. У дѣвки, съ обиды, ажно икота сдѣлалась. Посуди-ка самъ, какъ же сердцу не ныть, когда ужь этакая тварь забывается!