-- Что вы, сони, заспались? спросилъ онъ.
Агаша подняла голову; по лицу ея бѣжали струи грязной воды. Кульбасовъ отскочилъ отъ двери и плюнулъ.
-- Фу ты пропасть! вскричалъ онъ. -- Которая это изъ васъ въ грязи-то выпачкалась?
-- Ничего, Матвѣй Ѳедотычъ, это Агаша веснушки съ лица сгоняеть, сказала Алена Селиверстовна, заслоняя своею особою дочь.
-- Да пущай бы она физіономію свою совсѣмъ смыла, а другую, посмазливѣе, приставила, сказалъ Матвѣй Ѳедотовичъ, отходя отъ двери.
-- Видно, что не родной батюшка: не жаль ему чужаго дѣтища; только позорить умѣетъ! У дѣвушки жениха отняли недоброжелатели, она и горя притираньемъ утѣшается, а онъ все-таки рветъ душу мою пополамъ да надвое. Что, Агашенька, чай это притиранье ѣдкое такое? Вишь ты какъ сморщилась! сказаіа Алена Селиверстовна, съ нѣжностью глядя на дочь.
-- Нѣтъ, ничего, маменька; только въ глаза попало и проморгаться не могу!
Напившись чаю, Агаша вмѣстѣ съ матерью суетилась и придумывала, какъ бы половчѣе открыть интригу прикащика. Выбѣгая въ кухню, Агаіни совѣтовалась съ Морькою.
Предъ обѣдомъ, Матвѣй Ѳедотовичъ прохаживаясь по лавкѣ, подозрительно посматривалъ на Илью.
-- Ты, глухая тетеря, подумаешь, что невѣсть какимъ дѣломъ занятъ; ему говорятъ, а онъ и ухомъ не ведетъ! Да ты давно ли оглохъ? Я вотъ скоро въ трубу стану съ тобою разговаривать. Слушай толкомъ: я, можетъ, поздно приду изъ гостей домой, ты безъ меня лавки запри, а ключи хозяйкѣ отдай, сказалъ Матвѣй Ѳедотовичъ и, прищурясь съ усмѣшкой, смотрѣлъ на прикащика.