Анна Григорьевна опустила голову и горько заплакала. Это была тяжелая, мрачная минута въ семейномъ быту, когда скорбь вырывается невольно изъ истерзанной груди матери. Илья ушелъ изъ номнаты, а Семенъ сложилъ руки на груди и молчалъ.
Анна Григорьевна стала готовить ужинать и накрыла столъ скатертью, замѣчательною по своей ветхости: она вся исштопана была нитками, отчего на ней выходили разные узоры. Потомъ старуха положила на столъ черный хлѣбъ, поставила деревянный буракъ съ крупною солью и принесла изъ кухни большой муравленный горшокъ, изъ котораго шелъ паръ.
-- Садитесь, сказала Анна Григорьевна, обратясь къ сыновьямъ. Агапычъ сѣлъ на стулъ у стола, а Семенъ и Илья, придвинувъ скамейку, стоявшую у лежанки, сѣли на нее рядомъ. Анна Григорьевна раздавала имъ похлебку, а сама ничего не ѣла. Агапычъ ѣть похлебку съ большимъ аппетитомъ и ужь принялся за другой ломоть хлѣба.
-- Что подгорюнился? сказалъ онъ, поглядывая на Илью: -- отъ хлѣба-соли не отказывайся. Послушай-ка, что я тебѣ скажу, да слова мои мотай себѣ на усъ. (Агапычъ положилъ ложку и затрясъ головою.) Разскажу я тебѣ, какая судьба моя была. Въ молодыхъ лѣтахъ отдалъ меня батюшка въ услуженіе въ купеческій домъ. Хозяинъ мой не твоему чета былъ: мы торговали съ Питеромъ, съ Москвою и съ Астраханью. Угодилъ я хозяину и полюбился ему. По его милости, я и на старости лѣтъ могу трудовую копейку достать. Хозяинъ-то, дай Богъ ему царствіе небесное, грамотѣ меня обучалъ. Я ему, бывало, по праздникамъ Степенную Книгу читывалъ, и по церковному читать бойко понаторѣлъ. Дѣло прошлое и не въ похвальбу себѣ скажу, а велъ себя трезво; хозяина любилъ и почиталъ, какъ роднаго и, живучи у него въ домѣ, ничѣмъ отъ него въ утайку не пользовался...
Агапычъ оперся локтемъ на столъ и задумался.
-- На чемъ бишь я остановился-то? продолжалъ оны -- кажись, о напасти моей говорилъ. Лютая пришла -- не твоей чета! Послалъ Господь на меня испытаніе. Сказывалъ я тебѣ, что у меня въ то время родныхъ никого не было: ни къ кому было отъ бѣды уйдти. Вишь ты, какъ дѣло было: у хозяина въ кладовой пуда три серебра хранилось, и пропади оно. Старшій сидѣлецъ, Степанъ, кривдою жилъ; зато мы его и прозвали Степанъ-кривой, не взлюбилъ меня за ласку ко мнѣ хозяйскую, и сталъ шмыгать къ хозяину на меня съ кляузами. А хозяинъ-то у насъ на это не смотрѣлъ: къ доброму былъ и самъ съ добрымъ словомъ. Зазывалъ, зазывалъ Степанъ злобу-то, вотъ она зашипѣла ему и отвѣтила. Накликалъ онъ бѣду на мою голову и показалъ хозяину облыжно, что-де я серебро укралъ, да передалъ судовщикамъ, и плыветъ оно теперь и матушкѣ-Волгѣ. Клянется, божится, исказился весь, въ ногахъ валяется у хозяина; тотъ, по его словамъ, сталъ пытать меня и страхомъ и ласкою. Самъ плакалъ, а нечего дѣлать, отдалъ насъ подъ слѣдствіе. Посадили насъ въ острогь. Облыжникъ-то мой стоялъ все на одномъ, да еще на допросахъ на меня огрызался. А попуталъ таки Господь и его: задумалъ онъ бѣжать. Какъ ужь освободился онъ, не могу доподлинно сказать, а пустился на утёкъ; да тутъ же и покаралъ это Господь: онъ споткнулся, да и сломалъ себѣ лѣвую ногу; трои сутокъ благимъ матомъ кричалъ. И стала его совѣсть мучитъ, просилъ, чтобъ меня призвали, да при всемъ начальствѣ набольшемъ сознался. "Суди меня Богъ да добрые люди, согрѣшилъ, говоритъ, я предъ тобою, Иванъ. Прости меня, Христа ради, сними съ души грѣхъ тяжкій! Я зарылъ хозяйское серебро между двухъ дубовъ въ саду и на томъ мѣстѣ березу посадилъ. Ищите, добрые люди! Развяжите душу мою!" Какъ услышалъ я слова его, гора съ плечъ свалилась; такъ вотъ душа во мнѣ съ радости и запрыгала; я ужь съ этакого счастья Степана обнялъ, благодарилъ, что снялъ онъ съ меня петлю. Серебра поискали и нашли гдѣ показалъ Степанъ; вышелъ я изъ ямы на свѣтъ Божій. Видно, мнѣ за роду было написано свѣковать бездомникомъ: покуда тянулось слѣдствіе, хозяинъ померъ. Кабы онъ былъ живь, не оставилъ бы меня, а-то всему голова стала послѣ него дочка; ей не вдогадъ было... женское дѣло, замужъ вышла: гдѣ же ей помнить про меня было? А я отъ совѣсти на глаза къ ней не пошелъ; прошлаго не воротишь; а на бѣломъ свѣтѣ куда ни взглянешь, вездѣ дорожка есть. Нашлись добрые люди и прикрыли голенькаго. Сталъ я раздумывать куда идти, да не спросясь броду и сунулся въ воду, взялъ съ дурости обузу не по силамъ: пошелъ въ бурлаки. А затѣмъ и пошелъ, что денегъ впередъ дали; я на это-то и бросился, что мнѣ было чѣмъ до весны прокормиться. Вскрылись рѣки, мы съ пришибенскими мужиками и потянули путиною бичевою, захлеснули за веревку лямку, налегли всѣмъ тѣломъ и потащили судно... Ноги то у меня и пристали, язвы пошли. Какъ шли мы по берегу, песокъ да камень шибко ноги портили. Просишь, бывало: пошли Господь попутнаго вѣтра! Какъ дождемся вѣтра, тогда парусъ поддѣнутъ -- и идетъ судно на своемъ ходу; намъ льгота давалась, можно и на боковую. Заваритъ кашеваръ ужинъ, поѣдимъ и поляжемъ спать, а водоливъ на очереди зажжетъ свѣчку; какъ сгоритъ половина, онъ и разбудитъ насъ. Потянулъ я путиной недѣлю-другую, и разломило меня съ непривычки. Подули противные вѣтры, зачало насъ отбрасывать назадъ да назадъ. Шибко я разболѣлся, не могу поднять ни ногъ, ни рукъ; разсчитали меня, сколько пришлось деньгами, да и паспортъ выдали и оставили на берегу; такъ ужь у нихъ водится. И то сказать, куда имъ болющаго-то? Доплелся я до деревушки, да тамъ съ мѣсяцъ и провалялся у добрыхъ людей. Какъ оправился я и далъ обѣщаніе сходить на покловеніе къ святымъ мѣстамъ, и въ Кіевѣ былъ, и въ Москвѣ, и въ Воронежѣ побывалъ. А что, Григорьевна, почитай ужь годковъ пять будетъ, какъ мы съ тобою въ Воронежъ ходили? вскорости, какъ барынька померла...
-- Четыре будетъ по лѣту, Агапычъ, отвѣчала она.
-- Съ тобою-то, Григорьевна, намъ сподручно было. А вотъ одинъ-то я ходилъ, такъ подъ-часъ жутко становилось. А ничего, Господь хранилъ; я и на ноги окрепъ, и милосердіе надъ собою испыталъ. Бывало, погода гдѣ захватитъ, дождь до костей вымочитъ, войду въ село, аль на постоялый дворъ (что по пути было) -- добрые люди накормятъ и напоятъ, а узнаютъ, что на богомолье идешь, и денегъ дадутъ, и хлѣба, и одеждою прикроютъ. Я тебѣ, Григорьевна, разсказывалъ, какъ я въ лѣсу плуталъ подъ Владиміромъ. Три дня ходилъ по лѣсу, а выходу нѣтъ. Одолѣлъ меня голодъ, изъ силъ совсѣмъ выбился; на третью ночь и память сталъ терять. Предъ глазами кровавыя пятна, въ головѣ шумитъ, какъ жерновъ на мельницѣ. Легъ я подъ дерево, хочу молитву творить -- памяти не стаіо, словъ, кажись, на языкъ поймать не могу. Долго ли коротко ли я лежалъ, и послѣ не вспомнилъ. Открылъ глаза -- и послалъ Господь благодать. Надъ головою ясный день стоитъ. Ну, думаю я: знать въ послѣдній разъ солнце выглянуло! Коли избавлюсь какимъ чудомъ отъ голодной смерти -- не буду никогда ѣсть мяснаго; доползу хоть на колѣняхъ до Соловецкихъ. Лежу я, да все это въ мысляхъ и располагаю; вдругъ слышу: кажись, голоса человѣческіе. Прибодрился я, всталъ и пошелъ. Глядь, и вышелъ на поляну; вижу, стоять скирды сѣна, а мужички за нимъ съ возами пріѣхали. Возблагодарилъ я Бога за свое избавленіе и исполнилъ свое обѣщаніе: двадцать-пять годовъ не ѣмъ мяснаго. Въ одномъ только грѣшенъ я, недостойный; не побывалъ въ Соловецкомъ. Пришелъ изъ Владиміра въ Москву -- и отнимись у меня правая рука: одеревѣнѣла совсѣмъ. Надыть тебѣ сказать, ходилъ я всякій день къ Иверской. Тамъ, Илья, народу тьма-тьмущая перебываетъ. Пріѣхала разъ барынька молебенъ путевой служитъ. У ней въ Москвѣ было тяжебное дѣло; вотъ, возвращаясь на свою сторону, въ здѣшній городъ, она и заѣхаіа къ Иверской; выходивши изъ церкви, стала она милостыньку давать да, по благодушію своему, и разговорилась со мною. Я тебѣ скажу, что я милостыньку бралъ, только чтобъ прокормиться чѣмъ было, а остальное въ кружку церковную опущалъ. Началъ было я нищей братіи раздавать, да подумалъ: не приходится мнѣ изъ чужаго кармана раздатчикомъ быть! Какъ барыня со мною разговорилась, я ей житье и поразсказалъ свое. "Что говорить, Иванъ, тебѣ здѣсь жить; человѣкъ ты хворый, одинокій, ходить за тобою некому. Поѣзжай ты со мною." Такая у покойницы-барыни душа жалостливая была! Вотъ и пріѣхалъ я съ нею въ вашъ городъ; живучи у нея, я каждодневно благодарилъ Господа за жизнь такую. Выжилъ я у нея три года, и померла моя благодѣтельница въ первую холеру. Такъ скоро свернуло ее, что мы, всѣ домашніе, надивитъся не могли. Читалъ я за поминъ души ея Псалтирь сряду три дня и три ночи, безъ перемежки, да съ-тѣхъ-порь и положилъ себѣ, покуда не ослѣпну, читать, какъ потребуется надобности по усопшимъ Псалтирь. Есть у родныхъ достатокъ отблагодарить за труды -- возьму; а у неимущаго и такъ почитаю, изъ добраго слова. Случится, кто попроситъ вещи какія для домашняго обихода продать -- я и ношу по знакомымъ домамъ: надыть и мнѣ отблагодарить моихъ доброжелателей за хлѣбъ за соль. Не околечься я, не остался бы у васъ въ городѣ, а ходилъ бы по мѣстамъ благодатнымъ. Не сталъ бы сложа руки смерть высиживать.
-- Да, ныньче трудно жить на свѣтѣ! возразила Анна Григорьевна.
-- Есть, Григорьевна, и ныньче богобоязливые люди. Ходилъ я по разнымъ сторонамъ, всего наглядѣлся. Есть много и добрыхъ, готовыхъ на благое дѣло... Въ мірѣ что въ морѣ. Ну, теперь взять: съ чего Ефимычъ не допущаетъ своего сынишку на твоей дочкѣ жениться? И самъ онъ въ зипунѣ ходилъ, а не въ каретѣ ѣздилъ, изъ сѣраго же кафтана выточенъ. Ѳедотычу падчерицу пора пришла съ рукъ сбыть, а вы тутъ поперегъ пути-дороги стали -- онъ и доѣхалъ Илью. Спасибо тебѣ, Григорьевна, за хлѣбъ и соль, говорилъ Агапычъ и всталъ изъ-за стола.