-- Слышалъ, Илья, мою жизнь-то, какова она была? прибавилъ Агапычъ и зѣвнулъ.
-- Теперь и соснуть пора, Григорьевна; завтра разбуди меня, неравно засплюсь. Съ Божьею помощью приставлю Илью на мѣсто. Безъ утайки, на-лицо, я тебѣ сказалъ, Илья, что безвинно вытерпѣлъ. Отбился же отъ лихой бѣды! И Агапычъ ударилъ Илью по плечу, а потомъ отправился спать въ кухню, на печку.
Семенъ простился съ матерью и пошелъ въ столярную, гдѣ съ марта до совершеннаго тепла онъ обыкновенно ночевалъ, а лѣтомъ переходилъ спать въ сарай на сѣновалъ. Зимою онъ спалъ въ кухнѣ, чтобъ не топить столярной (въ средней комнатѣ спать было невозможно), а когда не было Маши, то въ угольной комнатѣ, на диванѣ; на лежанкѣ и на печи Семенъ никогда не спалъ. Онъ привыкъ къ холоду въ своей столярной и устроилъ себѣ кровать, положивъ доски на толстыя полѣнья. На доскахъ положено было сѣно, покрытое холстомъ.
Семенъ взял кларнетъ и сѣлъ на свою кровать. Въ комнатѣ было темно; она была завалена досками, стружками; стѣны покрылись пятнами отъ сырости, карнизъ облѣпленъ паутиною; изъ щелей торчала пакоя. На жосткой постели сидѣлъ Семенъ въ женской кацавейкѣ съ маленькимъ бѣличьимъ воротникомъ, на концахъ котораго ужь не было мѣху, а виднѣлась кожа. Исхудалое лицо Семена, съ закрытыми глазами, не выражало ни горя, ни страданія -- ничего, рѣшительно ничего. Каждый отвернулся бы отъ Семена и поспѣшилъ бы уйдти изъ его комнаты; а между-тѣмъ, въ груди слѣпаго билось чистое, благородное, любящее сердце, въ головѣ развивалась мысль свѣтлая, которая соединяла его сердце съ свѣтомъ, несуществующимъ для его глазъ. Никто не видѣлъ, никто не могъ понять, сколько любви скрыто въ груди слѣпца, и съ какимъ трепетомъ вѣрилъ онъ и молилмя, нося въ душѣ завѣтный миръ, какъ торжество надъ людьми, могущими созерцать міръ и коснѣющими среди улыбающейся имъ природы.
Семенъ игралъ на кларнетѣ свои любимые гимны. Раздумывая объ участи Ильи, Анна Григорьевна не могла спать и пришла въ столярную.
-- Я услышала, что ты играешь, сказала она: -- и пришла къ тебѣ. Я-было легла, да сна нѣтъ; только повертѣлась съ боку на бокъ. А какая стоитъ темная ночь! надъ Днѣпромъ тучки дымчатыя, дождевыя похаживаютъ. Будеть дождикъ -- все зазеленѣетъ.
Семенъ пересталъ играть, положилъ кларнетъ на постель и вышелъ съ матерью на крыльцо.
Ночь была весенняя, теплая, надъ Днѣпромъ разстилались черныя облака, принимая формы огромныхъ скалъ и чудовищъ. Когда облака отрывались другъ отъ друга, на небѣ проглядывали свѣтлая полоса и мелькали звѣзды. Порывистый вѣтерь, пробѣгая по поверхности рѣки, волновалъ воду. Это была одна изъ тѣхъ немногихъ весеннихъ ночей, когда обновленная земля раскрываетъ свои неистощимыя силы. Въ саду Межжировыхъ, на деревьяхъ обзначились ужь почки; на дворѣ показалась трава. Только однообразный стукъ въ доску нарушалъ тишину. Изрѣдка мимо вороть дома, по дорогѣ, ведущей къ вѣтряной мельницѣ, проѣзжали телеги съ кулями хлѣба, на которыхъ, покачиваясь, сидѣли мужики, напѣвая заунывную пѣсню, прерываемую зѣвотою. Заслыша скрипъ колесъ, Арапка выставлялъ свою морду изъ конуры и, гремя цѣпью, тихо лаялъ и дико взвизгивалъ.
Анна Григорьевна и Семенъ сѣли на ступеньку крыльца.
-- А какой воздухъ теплый! сказалъ Семенъ.