Оставшись одна, Анна Григорьевна, прошлась по комнатамъ, которыя, несмотря на праздничный видъ свой, показались ей безжизненны и пусты. Вокругъ нея не было семейства, и это одиночество испугало старуху: ей показалось, что дѣти ея умерли. Поддавшись тягостнымъ впечатленіямъ, она подошла къ конторкѣ, облокотилась на нее и долго смотрѣла на мелькающій вдали Днѣпръ. Анна Григорьева думала о Машѣ, объ Ильѣ и o томъ, что-то будетъ впередъ: доживетъ ли она до другаго свѣтлаго праздника?
Но, стараясь освободиться отъ горькаго чувства, овладѣвшаго ею, старуха отошла отъ конторки и громко сказала:
-- На все воля Божія! Не такъ живи, какъ хочется, а такъ, какъ Богъ велитъ; потомъ пошла въ свою спальню, зажгла свѣчу, надѣла очки, открыла Евангеліе и стала на колѣни; но слезы долго мѣшали ей читать.
По Заднѣпровской Улицѣ, какъ и въ городѣ, было тихо и пусто; но старые и низкіе домы безъ фундамента, смотрѣли не такъ мрачно. Съ улицы, чрезъ вымытыя стекла, видно было, что въ комнатахъ стояли деревянные столы, на которыхъ, между колбасъ и яицъ, возвышались вареные поросята съ разинутыми ртами и съ продѣтыми между зубовъ корешками хрѣна. Съ первымъ ударомъ соборнаго колокола, народъ забѣгалъ по улицамъ. На Заднѣпровской Улицѣ съ трескомъ запылали смоляныя бочки и красноватое пламя освѣтило разодѣтыхъ мѣщанокъ съ цвѣтными косынками на головахъ и съ нитками бусъ на шеяхъ. Мужчины шли вслѣдъ за женщинами; они громко разговаривали между собою. Старухи, въ ваточныхъ капотахъ и кацавейкахъ, несли въ узлахъ святить пасху. Нѣкоторыя изъ старухъ хватали за подолъ платья шедшихъ впереди дѣвушекъ и говорили: "Куда ты бѣжишь? Нѣтъ догадки за старухой-матерью приглядѣть: вишь темень какая!"
Въ городѣ, на колокольняхъ задымились плошки, выбрасывая сѣроватое пламя. Анна Григорьевна вышла со двора.
Въ это же время, въ домѣ Отрубева происходило слѣдующее. Дмитрію Ефимовичу вздумалось перейдти на другую половину дона, въ ту комнату, гдѣ онъ жилъ съ покойною своею женою. Огромный, окованный желѣзомъ сундукъ, въ которомъ хранились бумаги и деньги, вмѣстѣ съ кроватью перенесенъ былъ на новоселье. Съ чердака взяты четыре старинныя кресла, обитыя матеріею нѣкогда красною, но въ настоящее время выточенною молью. Дмитрій Ефимовичъ приказалъ обить мёбель ситцемъ и былъ доволенъ перемѣщеніемъ, хотя его новая комната была не свѣтлѣе и не удобнѣе прежней. Больной и угрюмый старикъ опустился нравственно и физически и впадалъ, по временамъ, въ совершенную апатію. Алексѣй Дмитріевичъ замѣчалъ, что отецъ его потерялъ силы и энергію и постепенно разрушался. Старику наскучило слушать вѣчное поддакиванье сестры, ея безпрестанное ухаживанье, и онъ, лежа въ постели, отворачивался къ стѣнѣ и, говоря, что хочетъ спатъ, часто высылалъ Матрену Ефимовну изъ комнаты. Не сердясь уже въ душѣ на сына, онъ старался забыть все прошлое, ухватился за мысль женить его какъ можно скорѣе, и день-ото-дня становился къ нему ласковѣе.
-- Я еще несовсѣмъ разорился, говорилъ онъ. -- Какъ увижу что ты опомнишься -- съ Богомъ, займись и торговлею. Хочешь -- и заводъ возобновлю. Съ помощью Божіею, мы еще не ударимъ въ грязь лицомъ!
На слѣдующее утро въ домѣ Отрубева всѣ ходили, какъ говорится, подъ страхомъ. Болѣзнь Дмитрія Ефимовича развивалась съ новою силою, У него отнялся языкъ, и зрѣніе до того притупилось, что старикъ ужь не узнавалъ окружающихъ. Марковна съ ужасомъ замѣчала, что Матрена Ефимовна безпрестанно плакала и разговаривала сама съ собою, почему заключила, что, видно, старухѣ помереть въ этомъ году.
-- Да и хозяину-то она умереть не дастъ, говорила Марковна: -- все стонетъ да охаетъ надъ нимъ.
Алексѣй Дмитріевичъ почти безвыходно находился при отцѣ. Время, проведенное у постели умирающаго, пробудило много грустныхъ мыслей въ душѣ молодаго человѣка. Печальная дѣйствительность проходила предъ его глазами...