Онъ вспомнилъ, что, много лѣтъ тому назадъ, въ этой самой комнатѣ, умерла его мать. Ему живо представился отецъ, тогда еще видный, здоровый мужчина. Молодой человѣкъ вспомнилъ, какъ въ то время отецъ былъ ласковъ и нѣженъ къ нему; вспомнилъ, съ какою любовью онъ прижался къ груди отца и какъ глубоко сочувствовалъ его печали о ихъ общей потерѣ...
Еще никогда въ жизни не случалось Алексѣю Дмитріевичу такъ живо чувствовать свое одиночество. Находясь подъ вліяніемъ зрѣлища страданій любимаго имъ человѣка, предъ которымъ онъ вполнѣ сознавалъ себя виноватымъ, онъ преклонилъ колѣно и не замѣтилъ, какъ Матрена Ефимовна на ципочкахъ вошла въ комнату.
Старуха въ это время еще болѣе сморщилась, безпрестанно волновалась и спрашивала Лизавету Ларіоновну, будетъ ли братъ живъ. Та отвѣчала, что про то только знаетъ Богъ. Въ настоящую минуту Матрена Ефимовна была въ совершенно-разстроенномъ положеніи. Черная косынка сдвинулась у нея съ головы; конецъ сѣдой косы, высвободясь изъ-подъ косынки, торчалъ въ видѣ р о га. Одинъ башмакъ былъ совсѣмъ стоптанъ и едва держался на ногѣ, на другой ногѣ башмака вовсе не было: онъ свалился съ ноги, когда Матрена Ефимовна суетилась подавать брату лекарства, и старуха, не замѣчая того, ходила въ одномъ шерстяномъ чулкѣ. Заботясь о ея здоровьѣ, чтебъ она не простудилась выбѣгая въ сѣни, Марковна надѣла на старуху вязаный шерстяной платокъ и завязала концы назади, что дѣлало костюмъ старухи чрезвычайно-оригинальнымъ.
-- Алёшенька, сказала она, племяннику, положивъ руку ему на плечо: -- полно тебѣ задумываться, не занемоги. Матвѣй Ѳедотычъ пришелъ тятеньку провѣдать. Плохъ мой кормилецъ! (она заплакала) охъ, очень-плохъ! продолжала Матрена Ефимовна и подошла къ двери.
Дверь тихо отворилась, и рослая фигура Матвѣя Ѳедотовича показалась въ дверяхъ. Алексѣй Дмитріевичъ сдѣлалъ невольноо судорожное движеніе губами: ему особенно въ эти минуты очень непріятно было видѣть Кульбасова. Принявъ огорченную физіономію, Матвѣй Ѳедотовичъ нагнулся и медленно подходилъ къ кровати больнаго; дружески кивая головою Алексѣю Дмитріевичу, онъ сдѣлалъ при этомъ кислую гримасу, вздыхая, закачалъ головою, поднялъ глаза въ потолокъ и показывалъ на грудь рукою.
Въ эту минуту у Дмитрія Ефимовича сдѣлалась еще хуже икота, Матрена Емшовна и Алексѣй Дмитріевичъ бросились къ постели больнаго. Руки и ноги старухи затряслись, и она едва устояла. Алексѣй Дмитріевичъ поблѣднѣлъ и взялся за ручку кресла, стоявшаго у постели. Матвѣй Ѳедотовичъ остановился неподвижно на одномъ мѣстѣ.
Отецъ дрожащею рукою благословилъ сына.
Еще нѣсколько мгновеній страданія -- и послѣдній, глубокій вздохъ вылетѣлъ изъ груди Дмитрія Ефимовича.
-- Осиротѣли мы съ тобой, Алёшенька! говорила Матрена Ефимовна.-- Не покидай ты меня! скоро схоронишь ты и мои старыя кости!
-- Не убивайте вы себя, Матрена Ефимовна! Вамъ здоровье нужно для Алексѣя Дмитрича, утѣшалъ старуху Матвѣй Ѳедотовичъ и, невольно-растроганный участью сиротъ, моргалъ глазами и тёръ вѣки желтымъ фуляровымъ платкомъ.