Давая отзывъ въ "Русскомъ Мірѣ" о поэмѣ Никитина "Кулакъ", онъ говоритъ: "Пора намъ и въ дѣйствительной жизни перестать отварачиваться отъ людей, которые слишкомъ позапачкались въ омутѣ, куда были брошены отъ самого рожденія... да, пора... намъ... обращаться съ людьми по-человѣчески"... Всматриваясь въ кулака, говоритъ онъ далѣе: "вы... [будете не презирать, а сожалѣть его, даже болѣе, будете страдать за него, вы почувствуете, что къ вамъ въ сердце невольно закралось какое-то теплое чувство, похожее на любовь къ человѣку, чувство, которое шепчетъ вамъ, что и въ немъ, въ этомъ падшемъ существѣ, есть образъ человѣческій". Въ заключительныхъ словахъ по поводу произведенія Никитина, онъ дѣлаетъ такой выводъ: "Только одна любовь наша къ человѣку можетъ произвести спасительный переворотъ въ томъ кругу, который такъ позагрязнился отъ невѣжества и гнетущей нужды -- ни строгость, ни преслѣдованія, ни наказанія, ничто не подѣйствуетъ... любви, побольше любви къ человѣку, а она уже сама скажетъ намъ, что нужно сдѣлать, чтобы спасти его отъ заразы, и сила ея такова, что придуманныя ею средства не останутся лишь одними словами въ видѣ высказаннаго мнѣнія, но быстро перейдутъ въ дѣло, въ исполненіе, очистятъ зараженный воздухъ и произведутъ благодѣтельную перемѣну"...
Помимо вышепоименованныхъ изданій, Стоюнинъ помѣщаетъ рядъ статей и въ другихъ органахъ прессы, гдѣ задѣваетъ тѣ же излюбленныя темы. Такъ мы встрѣчаемъ его въ качествѣ сотрудника "Журнала Министерства Народнаго Просвѣщенія", "Русскаго Педагогическаго Вѣстника", "Сѣверной Пчелы", "Разсвѣта", журнала "Воспитаніе", "Русскаго Вѣстника", "Современника", "Вѣстника Европы", " Учебно-воспитательной библіотеки" и нѣкоторыхъ другихъ. Все главное, что сказано было имъ за этотъ періодъ, было имъ повторено съ особенною силою въ нѣкоторыхъ статьяхъ послѣдняго періода жизни въ "Древней и Новой Россіи" 1879 года, "Историческомъ Вѣстникѣ", "Вѣстникѣ Европы", "Наблюдателѣ" восьмидесятыхъ годовъ.
Одновременно съ этою публицистическою и научно-педагогическою дѣятельностью, Владиміръ Яковлевичъ не покидаетъ и своихъ историческихъ занятій, къ которымъ онъ приступилъ чуть ли не съ университетской скамьи. Послѣ своего изслѣдованія о "Яковѣ Борисовичѣ Княжнинѣ" напечатаннаго въ "Библіотекѣ для Чтенія" 1850 года, онъ помѣщаетъ большую монографію "Александръ Петровичъ Сумароковъ" въ "Театральномъ и Музыкальномъ Вѣстникѣ" 1856 года, а въ 1867 году печатаетъ въ "Вѣстникѣ Европы" біографическія свѣдѣнія о Кантемірѣ подъ заглавіемъ "Князь Антіохъ Кантеміръ въ Лондонѣ", а также историческій очеркъ о нашемъ извѣстномъ сатирикѣ въ изданіи Глазунова "Русскіе писатели XVIII и XIX столѣтій: Сочиненія князя А. Д. Кантеміра". Въ "Вѣстникѣ же Европы" 1877 года появляется его изслѣдованіе объ "Александрѣ Семеновичѣ Шишковѣ", а въ "Историческомъ Вѣстникѣ" 1880 года объ "Александрѣ Сергѣевичѣ Пушкинѣ". Оба послѣднихъ его труда появляются и отдѣльными изданіями подъ заглавіемъ "Историческія сочиненія В. Стоюнина" части I и II. На этихъ нашихъ извѣстныхъ писателяхъ Владиміръ Яковдевичъ остановилъ свое главное вниманіе потому, что въ нихъ, по его словамъ "болѣе рѣзко отразилось время со стороны духовныхъ стремленій народа", вотъ почему онъ и разсматриваетъ ихъ произведенія такъ, "чтобы лучше понимать смыслъ и цѣли литературныхъ произведеній извѣстной эпохи и видѣть ихъ историческое значеніе". И нужно отдать полную честь и справедливость автору, что отъ выполнилъ свою задачу прекрасно. Сочиненіе Стоюнина "Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ" можетъ считаться въ нашей литературѣ до сихъ поръ единственнымъ полнымъ историко-біографическимъ очеркомъ о геніальномъ поэтѣ, а сочиненіе "Александръ Семеновичъ Шишковъ" единственною безпристрастною оцѣнкою знаменитаго дѣятеля Александровской эпохи. Этотъ трудъ, кромѣ оцѣнки Шишкова, какъ писателя, ученаго. патріота и государственнаго дѣятеля, даетъ богатый матеріалъ для характеристики общественныхъ движеній и направленій при Александрѣ I.
Такова была обширная и кипучая педагогическая, литературная и общественная дѣятельность Владиміра Яковлевича за разсмотрѣнный періодъ времени, когда онъ стоялъ непосредственно у педагогическаго дѣла, въ качествѣ преподавателя и инспектора указанныхъ выше учебныхъ заведеній.
Вынужденный силою обстоятельствъ въ 1871 году покинуть Николаевскій московскій сиротскій институтъ онъ переѣзжаетъ съ семьею {Онъ женился въ 1865 г. на своей бывшей ученицѣ Маріинской гимназіи, Маріи Николаевнѣ Тихменевой.} на жительство сначала въ Петербургъ. а потомъ Царское Село, гдѣ исключительно сосредоточиваетъ свое вниманіе на научныхъ и литературныхъ занятіяхъ, а также общественной дѣятельности. Покойная государыня Марія Александровна приняла въ то время сердечное участіе въ судьбѣ его и, хотя онъ не занялъ никакого мѣста въ казенныхъ учебныхъ заведеніяхъ, однако продолжалъ числиться служащимъ по вѣдомству императрицы Маріи съ сохраненіемъ содержанія. Одно время у Владиміра Яковлевича въ эти года жизни была мысль покинуть родину и переѣхать на жительство въ Парижъ. гдѣ онъ хотѣлъ основать учебное заведеніе для дѣтей русской колоніи, но эта мысль вскорѣ была оставлена и онъ силою счастливыхъ обстоятельствъ былъ вызванъ на дѣло, въ которое вложилъ всѣ свои завѣтные педагогическіе и общественные идеалы и которому онъ горячо служилъ всѣмъ сердцемъ и умомъ до послѣднихъ минутъ жизни: мы говоримъ о роли и дѣятельности его въ женской гимназіи, основанной его женой въ 1881 году. Въ это же время онъ высказалъ и въ печати, и въ письмахъ къ женѣ весь свой запасъ жизненныхъ убѣжденій и вѣрованій, которыя помогли ему, не смотря на всѣ жизненныя потрясенія остаться непоколебимымъ и честнымъ общественнымъ дѣятелемъ.
"...Вчера, прочитавъ объявленіе о новомъ изданіи сочиненій Байрона въ русскомъ переводѣ, писалъ онъ въ 1874 году Марьѣ Николаевнѣ, я задумался о томъ своемъ молодомъ времени, когда я упивался нѣкоторыми произведеніями его, въ особенности "Чайльдъ-Гарольдомъ" и "Манфредомъ" въ прозаическомъ французскомъ переводѣ. Я думалъ, что собственно могло прельщать меня въ этихъ гордыхъ и разочарованныхъ характерахъ, когда во мнѣ нѣтъ, кажется. ни одной черты съ ними родственной? я не презиралъ людей, всегда сознавалъ, что въ нихъ болѣе добра чѣмъ зла, вѣрилъ, что первое сильнѣе второго, что это явленіе временное, а то вѣчно, словомъ, если я тогда не былъ вполнѣ мирнымъ гражданиномъ, любилъ юношески погорячиться за всякую мерзость, которая мнѣ казалась общественнымъ зломъ, то не былъ и тѣнью "Манфреда" или "Гарольда", а всегда увлекался надеждою, что можетъ наступить и лучшее время, и оно было, и я его видѣлъ, а между тѣмъ, припоминая все того же "Манфреда" и "Гарольда", я опять увлекся ими какъ юноша. Мнѣ представилась въ нихъ эта несокрушимая внутренняя сила, которая не боится борьбы съ жизнью. хотя бы эта жизнь представлялась ничтожною, ненавистною, хотя бы она не давала никакой надежды на лучшее. Эта сила дѣйствительно возвышаетъ человѣка, потому что дѣлаетъ его могучѣе всѣхъ на свѣтѣ (хотя Байрона и его героевъ и упреками въ безнравственности). Великая душа сказывается въ отчаяніи: жизнь не идетъ какъ мнѣ хочется, какъ мнѣ нужно, какъ мнѣ пріятно, -- такъ я не хочу жить; нѣтъ, она будетъ только съ усиліемъ бороться, потому что ей нужно нравственное величіе, которое можетъ проявиться лишь въ борьбѣ -- страданіе для нея раны, съ которыми каждый храбрый солдатъ продолжаетъ биться въ сраженіи; такіе храбрецы и одерживаютъ побѣды, вначалѣ кажущіяся сомнительными. Тутъ вопросъ не въ томъ, какая польза человѣку отъ этого величія души, если ему все приходится страдать, а въ томъ, долженъ ли онъ въ своихъ собственныхъ глазахъ стоять высоко-нравственнымъ.
"Мнѣ очень нравятся эти стихи Байрона:
"Меня враги пытались упрекнуть,
"Что будто я съ религіей въ раздорѣ.
"Но еслибъ могъ я вскрыть предъ вами грудь,