ОЧЕРКЪ.
Въ послѣднихъ числахъ февраля, я вышелъ изъ больницы въ весьма незавидномъ положеніи: въ моемъ карманѣ мотался только жалкій рублишко; моя же особа была облечена въ лѣтнее пальто, такія же брюки и весьма нефасонистые сапоги. Надеждъ на порядочное будущее не имѣлось ровно никакихъ. Квартиры въ городѣ у меня не было; уходя въ больницу, я, по неимѣнію лишнихъ денегъ и въ видахъ экономіи, прежнюю квартиру не оставилъ за собою; слѣдовательно, первою моею заботою, по выходѣ изъ больницы, было пріисканіе пристанища. И вотъ мерзкая, ехидная и скаредная нужда, издѣваясь надо мною, полураздѣтымъ и голоднымъ, изъ теплой и свѣтлой больничной палаты, въ которой отъ всякаго предмета вѣяло нѣмецкою щепетильностью и строгимъ порядкомъ, кинула меня въ сырой, темный и вонючій пріютъ, въ которомъ, кромѣ грязи, безобразнаго безпорядка и отвратительной обдерганности, ничего мало-мальски привѣтливаго не бросалось въ глаза постороннему человѣку, случайно завернувшему въ него.
Впрочемъ, не буду раньше времени забѣгать впередъ и начну по порядку разсказъ о впечатлѣніяхъ и встрѣчахъ, которыя ждали меня впереди.
Въ горькомъ раздумьи я проходилъ по одной улицѣ Песковъ. Подходящая квартира не заставила себя ждать. На воротахъ одного дома я увидѣлъ лаконическую записку: Всѣмъ доме отдаестца угалъ.
Дворъ былъ длинный, узкій, вонючій и обставленный по обѣихъ сторонамъ грязновато-красными и сильно поковерканными временемъ флигелями и сараями; ледяная мостовая вся была избита, исковеркана и взъерошена конскими копытами, санными полозьями и прорубленными канавами для стока талой воды и усѣяна лужами, мусоромъ и разными негодными обрѣзками отъ овощей. Сараи и разные навѣсы, подъ которыми ютились изломанныя дрожки и сани, валялись никуда не годные хомуты, дуги и другая дрянь доморощенной и аляповатой работы, показывали, что дворъ этотъ -- пріютъ легковыхъ извощиковъ.
Догадка моя на этотъ счетъ вскорѣ подтвердилась: пробираясь дальше, въ глубь двора, я на каждомъ шагу натыкался на запряженныя сани и кучки извощиковъ, покуривавшихъ свои носогрѣйки и шумно гуторившихъ другъ съ другомъ.
Одинъ изъ толкавшихся показалъ мнѣ нумеръ квартиры, въ которой отдавался уголъ. Я взобрался по крутой и узенькой лѣстницѣ, ступени которой походили не на лѣстничныя ступени, а на жердочки, прибитыя къ бревну и изображающія у штукатуровъ и маляровъ заправскую лѣстницу,-- на узенькую площадку. Толкнувъ первую попавшуюся на глаза дверь, я очутился въ большой и полумрачной комнатѣ. Мое появленіе было встрѣчено свирѣпымъ лаемъ цѣлой стаи разношерстныхъ собакъ, бросившихся мнѣ подъ самыя ноги, съ явнымъ намѣреніемъ попробовать ихъ зубами.
-- Кушъ, дьяволы! по мѣстамъ! послышался изъ темной глубины комнаты хриплый мужской голосъ.
Собаки осѣклись, и, повидимому, очень недовольныя тѣмъ, что имъ не позволили поближе познакомиться съ моими икрами, съ ворчаньемъ разошлись по своимъ мѣстамъ.
Изъ глубины комнаты показалась высокая фигура мужчины, съ черными и всклокоченными волосами, съ широкимъ лицомъ, совершенно негармонирующимъ съ низенькимъ и приплюснутымъ носомъ, по обѣимъ сторонамъ котораго таращились впередъ выпуклые сѣрые глаза. Мужчина былъ одѣтъ въ венгерку изъ оленьей шкуры, на зеленой суконной подкладкѣ.