Татьяна отскочила назадъ и бросила ему чуть не въ самое лицо узелокъ съ провизіей.
А за столомъ продолжался оживленный разговоръ, начало котораго я, заглядѣвшись и заслушавшись Ананьича, пропустилъ мимо ушей.
-- Только графъ и говоритъ: ты не смѣй мнѣ показываться и на глаза, покеда, значитъ, этой суки не предоставишь. А собаку-то,-- поймите это,-- шутка! нужно отъ аглецкаго посланника вычалить! Просто, я вамъ скажу: бѣда! зарѣзъ во всю спину! А нельзя не угодить: графское мѣсто у меня -- первый сортъ. Теперь, темный товаръ подвернется,-- тащи къ графу безъ опаски: никогда не выдастъ и всегда защититъ бѣднаго человѣка... Да! куда тяжело наше рукомесло! Вертишься, какъ дьяволъ... распинаешься за всякаго -- а благодарности и пользы мало! Всякая-то, съ позволенія сказать, вша, за какую-нибудь дрянную собачонку, и мировомъ-то тебѣ грозитъ, и срочной-то стращаетъ, и Ермакомъ Тимофѣичемъ пугаетъ... И сказать я вамъ, послѣ этого, не умѣю, что есть это за жизнь каторжная! ораторствовалъ передъ гостьей Василій Кузьмичъ, прихлебывая изъ чашки кофе.
-- Да, что вѣрно... процѣживаетъ скозь губы гостья.
-- А что, Дуняша, нѣтъ ли у тебя рюмашечки пропустить? ex-abrupto спрашиваетъ Василій Кузьмичъ жену.
-- Откуда я тебѣ возьму? послѣднія на обѣдъ издержала.
-- Дѣло плохо! А нужно бы разжиться...
-- Это ужь твое дѣло! говоритъ Авдотья Гавриловна, лакомясь обмокнутымъ въ кофе сухаремъ.
-- Нешто свой разъединъ стащить въ доброму жиду? раздумываетъ Василій Кузьмичъ.
-- А самъ-то въ чемъ завтра пойдешь?