-- Вася! миролюбиво взываетъ Ананъичъ.
-- Чего тебѣ?
-- А ты вѣдь мнѣ славный фонарь подставилъ!
-- Свѣтлѣе будетъ ходить! шутливо замѣчаетъ Василій.
-- Надо бы попользовать его чѣмъ нибудь...
-- Ступай къ дохлому...
-- А и въ самомъ дѣлѣ!
И бѣдный Сена отправляется къ доктору всцѣлять на своемъ лицѣ слѣды недавняго побоища.
Перебранки, перекоры и рукопашныя схватки у Василья съ Ананьичемъ тоже происходили каждый божій день, такъ-какъ каждый божій день, если не Ананьичъ, то Василій были въ сильномъ подпитіи. Деньги ими добывались безъ большого труда, благодаря обилію въ Петербургѣ любителей и охотниковъ до породистыхъ собакъ. Рѣдкій день проходилъ безъ того, чтобы къ Василью или Ананьичу не приходилъ посланный отъ какого-нибудь барина-собачника, съ порученіемъ достать во что бы то ни стало собаку извѣстной породы, за что имъ и вручался извѣстныхъ размѣровъ задатокъ; бывали случаи, что сами закащики указывали нашимъ промышленникамъ на собаку, которую легко было сманить у какого-нибудь простоватаго лакея или другой прислуги, приставленныхъ смотрѣть за цѣлостію породистаго и цѣннаго барскаго пса. Одни обходы по знакомымъ господамъ доставляли Василью и Ананьичу въ каждомъ домѣ добрую рюмку вина, не говоря уже о даваемыхъ на чай двугривенныхъ и гривенникахъ. Мытье, чистка, расческа, стрижка и леченье разныхъ большихъ и малыхъ псовъ тоже была подспорьемъ для разгульнаго и развеселаго житья. Если изрѣдка и выпадалъ на ихъ долю черный день, когда нигдѣ не очищалось не только денегъ, но и самой выпивки, то оба наши друга и тутъ не унывали. Благодаря находящемуся по сосѣдству закладчику изъ евреевъ, прозванному въ околодкѣ добрымъ жидомъ и принимавшему отъ бѣдныхъ песковскихъ жителей въ закладъ всякую дрянь, цѣна которой, что называется, грошъ въ торговый день, они не нуждались въ деньгахъ, а слѣдовательно не сидѣли и безъ выпивки. Если у Василья или Ананьича не было въ запасѣ лишняго пальто, сюртука или брюкъ, они принимались за гардеробъ своихъ сожительницъ. Запрету, относительно заклада своего гардероба у добраго жида; со стороны Авдотьи Гавриловны никогда не было: она сама придерживалась чарочки и потому, въ критическія минуты, безъ особыхъ споровъ и разговоровъ, жертвовала послѣднимъ пальтишкомъ, оставаясь, въ ожиданіи будущихъ благъ, въ одномъ засаленномъ и истрепанномъ ситцевомъ платьѣ, и весьма неказистой кацавейкѣ. Татьяна, въ этихъ случаяхъ, не очень охотно поддавалась на предложенія Ананьича, такъ-какъ она еще не совсѣмъ вошла во вкусъ сивухи; но ея сопротивленіе ничего не значило: Ананьичъ ткнетъ, заоретъ, пристукнетъ своимъ здоровеннымъ кулакомъ, пришлепнетъ крѣпкимъ словомъ, и Татьяна соглашалась на все, только бы не тиранилъ онъ ее съ ребенкомъ и оставилъ въ покоѣ. И такъ, изо дня въ день, текла жизнь этихъ двухъ семействъ, случайно столкнувшихся на обширной аренѣ собачьей промышленности, не принося имъ ни прибыли, ни пользы, а лишь угощая ихъ однимъ сивушнымъ угаромъ, который, повторяясь каждый день, наконецъ, взялъ силу, довелъ ихъ до совершенной очумѣлости и сдѣлалъ неспособными ни къ какому усидчивому труду, ни къ какой регулярной работѣ. При такомъ безшабашномъ житьѣ-бытьѣ, семейная и домашняя ихъ обстановка мало чѣмъ отличалась отъ обстановки цыганъ: въ домѣ, что называется, не было ни плошки ни ложки, на плечахъ -- если есть сюртучишко, такъ и слава Богу, а нѣтъ -- и то хорошо. Мужчины, въ лѣтнее время, ходятъ въ одной русской рубашкѣ, а зимой -- дрожатъ въ лѣтнемъ пальтишкѣ, подъ которымъ, кромѣ грязной рубашки, годной на трутъ, да рваной жилетки, ничего больше не имѣется; женщины, по богатству своего гардероба, не уступаютъ мужчинамъ. О будущемъ они много не заботились и жили только настоящимъ днемъ, да, признаться, и о настоящемъ днѣ мало заботились. Утромъ, когда у нихъ шевелились деньжонки въ карманѣ, они, очертя голову и долго не разсуждая, ставили послѣднюю копейку ребромъ, вовсе не загадывая, что вечеромъ не на что будетъ не только опохмѣлить свою отяжелѣвшую отъ винныхъ паровъ головушку, но даже купить фунтъ черстваго и завалявшагося хлѣба. Тѣмъ не менѣе, хотя жизнь этихъ двухъ семействъ была незавидна, но они не тяготились ею, не плакались на нее и рѣшительно не выражали желанія перекроить ее на новый образецъ. И я вполнѣ увѣренъ, что съ этой обстановкой и съ этимъ вѣчнымъ разгуломъ они дойдутъ и до гроба, и, испуская послѣдній вздохъ, не вздохнутъ и не пожалѣютъ, что они неразсчетливо истратили по грошамъ всѣ свои жизненныя и умственныя силы, и способности, и очутились на рубежѣ могилы такими же отверженными и неоплаканными бездомными сиротами, какими были и въ первый день своего появленія на божій свѣтъ.
Въ одно туманное, сырое и холодное утро, петербургскіе и иногородные календари докладывали всѣмъ и каждому, что на дворѣ стояло 1-е марта, день тезоименитства всѣхъ безчисленныхъ Евдокій русской земли, день отчасти праздничный для русскаго человѣка, непремѣнно имѣющаго въ роднѣ какую-нибудь Евдокію и потому считающаго своею обязанностью гульнуть въ этотъ день. Для нашей квартиры 1-е марта тоже не простой день, потому что въ этотъ день имдщмница наша квартирная хозяйка, Авдотья Гавриловна. Для нашихъ же собачниковъ этотъ день довольно горестный: съ этого дня запрещается охотиться на всякую дичь, а слѣдовательно, промышленникамъ отчасти приходится класть зубы на полку, потому что спросъ на собакъ если не совсѣмъ прекращается, то значительно слабѣетъ. Изъ этого легко видѣть, что 1-е марта появилось въ нашей квартирѣ, ведя на сворочкѣ и радость, и горе. Сообразно этой раздвоенности внѣшнихъ условій, квартиранты наши и проснулись въ различномъ настроеніи духа: хозяйка радостная, какъ подобаетъ имянинницѣ; хозяинъ -- мрачный, какъ кровно огорченный 1-мъ мартомъ, собачникъ.