-- Эѣ, Авдотья, не дури! Видишь: не великъ, но смертоносенъ! и онъ показалъ ей свой дюжій кулакъ: -- всю душу... нутро все вышибу! закричалъ на нее охрипшимъ голосомъ Василій, выливая въ чайную чашку всю косушку вина.
-- Лопай, пьяница! Хоть захлебнись ты этимъ проклятымъ винищемъ! проговорила она и, какъ резиновый мячикъ, мгновенно отскочила отъ стола. Но уже было поздно: присѣвшій за столъ и молча начавшій выслушивать ея укоризны Василій недолго владѣлъ собою; выпивъ, при первой фразѣ жены, всю чашку вина, онъ пустилъ ею въ Авдотью; чашка разлетѣлась въ дребезги, разсѣкши хозяйкѣ лобъ; все лицо ея мгновенно облилось кровью. За чашкой послѣдовала тарелка съ кускомъ имениннаго пирога, которая, пролетѣвъ надъ ея головой, раздѣлила участь пущенной чашки; кусокъ же пирога сдѣлался законною добычею сновавшихъ по комнатѣ собакъ.
-- Такъ ты такъ-то? спросила хозяйка, повидимому, довольно спокойнымъ голосомъ, получивъ подарокъ въ лобъ отъ своего сожителя и задерживая одною рукою струящуюся изъ разсѣченной раны кровь.-- Ты ужь на убійство пошелъ? продолжала она, подступая къ самому столу и хватаясь за жестяную шандоровскую свѣчу.
-- Да, пошелъ и... началъ-было Василій, но не успѣлъ договорить фразы: вѣчная свѣча гражданина Шандора, твердою и мѣткою рукой раздраженной Авдотьи Гавриловны, влѣпилась ему въ переносье и, погнувшись въ своемъ основаніи отъ сильнаго удара, погасла и глухо стукнулась объ полъ.
На этомъ мѣстѣ я опускаю занавѣсъ и предоставляю фантазіи читателя дорисовать конецъ этой семейной траги-комедіи; я же, съ своей стороны, заканчиваю ею свой весьма негалантерейнаго свойства очеркъ. Мнѣ самому жалко, досадно и прискорбно, что я не могъ представить читателю отрадныхъ, свѣтлыхъ и увлекательно-свѣтлыхъ сценъ, а навязалъ только единственно однѣ сцены буйства, непроходимаго пьянства и дикой разнузданности, отталкивающихъ и оскорбляющихъ чувство человѣка. Но моя ли въ томъ вина? Вся вина заключается только въ несчастномъ стеченіи для меня обстоятельствъ, невольно поставившихъ меня лицомъ въ лицу съ выводимыми въ предлагаемомъ очеркѣ личностями, личностями грязными, грубыми и оскорбляющими человѣческое достоинство, но все же еще людьми, о которыхъ слѣдуетъ сожалѣть и глубоко скорбѣть, если они не въ силахъ помочь ихъ горе-горькому и проклятому житью-бытью ничѣмъ болѣе существеннымъ.
Только этотъ послѣдній мотивъ руководилъ мною при написаніи настоящаго очерка. Слѣдовало ли мнѣ приподнимать завѣсу, скрывающую непроходимое безобразіе выводимыхъ въ этомъ очеркѣ личностей -- пусть судитъ объ этомъ читатель.
Н. Гл.
"Отечественныя Записки", No 7 , 1871