-- Ужь какъ ты хочешь, кума, а о святой безпремѣнно приходи во мнѣ, не то, право, разсержусь на тебя! Шутка ли, съ годъ времени главъ не показывала! упрекала хозяйку Ивановна.
-- И какъ тебѣ, кумушка, не стыдно такъ говорить: вѣдь я на святкахъ была у тебя! возразила хозяйка.
-- Кое время это ты была? Въ желтопятомъ году, что-ли?
-- Ну, вотъ ужь и въ желтопятомъ году! Всего прошло какихъ-нибудь пять мѣсяцевъ...
-- Ладно! толкуй... Ну, какъ ты себѣ тамъ хочешь, такъ и говори, а приходи безпремѣнно... не то разсержусь на вѣки вѣченскіе! пригрозила Ивановна и, снова разцѣловавшись съ хозяйкой, направилась къ выходу.
Остальные гости послѣдовали ея примѣру, и черезъ двѣ-три минуты въ квартирѣ, кромѣ сновавшихъ взадъ и впередъ и все обнюхивавшихъ собакъ, которыхъ все еще не догадались накормить, да похрапывающихъ ребятишекъ, валявшихся въ своихъ платьишкахъ на кровати, никого не оставалось изъ посѣтителей. Вскорѣ возвратились и хозяева, проводившіе гостей до самаго двора, гдѣ они снова разцѣловались и окончательно простились; хозяинъ молча усѣлся на кровать, закурилъ махорчатую папироску и, облокотившись локтями на колѣна, задумчиво и мрачно уставился глазами въ землю. Это раздумьѣ Василья было знакомо какъ для меня, такъ и для его жены: оно всегда предвѣщало домашнюю бурю. Я замѣтилъ, что и хозяйка замѣтила это грозное раздумье и догадалась, что нужно ждать скорой грозы: она торопливо стала собирать все лишнее со стола и прятать въ шкафъ. На столѣ, на тарелкѣ, остался только одинъ кусокъ исковерканнаго пирога, да невыпитая косушка водки. Она было-хотѣла спрятать и ее въ шкафъ; но Василій, замѣтивъ это намѣреніе, вскочилъ съ кровати и подбѣжалъ къ столу.
-- Это ты что дѣлаешь? щакричалъ онъ, схвативъ ее за руку.
-- Возьми глаза-то въ зубы: видишь,-- убираю! грубо вырвавъ руку, отрѣзала она.
-- Что жъ, тебѣ никакъ жалко меня и поподчивать?
-- Чѣмъ мнѣ тебя подчивать? объ столъ носомъ, что ли, прости Господи?