-- Идетъ! вскричалъ Матюринъ, хлопнувъ кулакомъ по столу.
-- Ну такъ давай играть на твой лужокъ у ручья, началъ опять Просперъ.-- Ставлю противъ тебя все, что у тебя выигралъ... идетъ, что-ли?
-- Отлично, все что ты у меня выигралъ противъ моего лужка у ручья, отвѣчалъ Матюринъ, хватаясь за стаканъ.
-- Стой, стой! это невозможно, онърехнулся! вскричала Петронилла, пытаясь протѣсниться между зрителями къ столу, между тѣмъ какъ мельничиха ломала въ нѣмомъ ужасѣ руки. Но Матюринъ продолжалъ свое; удерживая лѣвой рукой Петрониллу, онъ встряхнулъ правою стаканъ и сталъ играть.
-- Семь! вскричалъ Просперъ; "Семь!" повторилъ хоръ зрителей, въ то время какъ кузнецъ равнялъ кости въ стаканѣ. Наступила пауза, въ продолженіи который не было слышно ничего, кромѣ стука роковыхъ камней. Вотъ они покатились по столу, всѣ головы вытянулись; "Одиннадцать!" раздалась вокругъ стола, между тѣмъ какъ горестно воскликнувшая Петронилла и мельничиха залились слезами.
Въ ту же самую минуту въ дверяхъ показался кистеръ Гибу, а за нимъ злобное, лицо Тинне; но никто не обратилъ вниманія на парня. Женщины бросились къ кистеру.
-- О, кузенъ, Матюринъ разоряется! простонала мельничиха.
-- Онъ только-что проигралъ свой лужокъ! вскричала Петронилла и окружающіе робко отступили передъ маленькимъ человѣчкомъ съ строгими глазами, который на половину принадлежалъ духовенству и былъ строже инаго священника.
И теперь онъ направился къ грѣшникамъ съ видомъ человѣка, имѣющаго право рѣшить и вязать.
-- Матюринъ, можетъ-ли это быть! говорилъ онъ, поднимая съ благочестивымъ ужасомъ вверхъ руки.-- Ты играешь въ воскресенье? Да знаешь-ли ты, несчастный, что ты предаешь этимъ свою душу лукавому?.