-- А лугъ-то его, кузенъ! вскричала Петронилла, толкая своимъ острымъ локтемъ кистера въ бокъ.
-- А позоръ-то для всей фамиліи! прорыдала мельничиха.
Матюрину стало какъ-то не по себѣ. Они опять соединились, эти три голоса и три пары глазъ, передъ которыми у него обыкновенно замирали слова въ горлѣ и на губахъ. И теперь, можетъ быть случилось-бы тоже самое, еслибъ его не выручилъ Просперъ.
-- Не плошай парень; теперь-то и надо доказать себя! прошепталъ онъ, пододвигая къ нему вновь налитый стаканъ вина, и можду тѣмъ какъ Матюринъ, не отдавая себѣ отчета, залпомъ выпилъ крѣпкое, огненное вино, такъ что у него по жиламъ пошелъ огонь, старикъ, окинувъ глазами присутствовавшихъ, продолжалъ своимъ полудобродушнымъ, полунасмѣшливымъ тономъ.
-- Не горячитесь, любезные друзья и сосѣди. Если васъ такъ ужасаетъ, что мы играемъ въ воскресенье, то мы отложимъ это до завтра. Не правда-ли, Матюринъ? Вѣдь до другого воскресенья еще цѣлыхъ шесть дней -- тутъ многое можно подѣлать!
-- Стыдитесь!-- вскричала Петронилла, дрожа отъ гнѣва, но кистеръ положилъ ей на плечо руку и сказалъ съ важностію:
-- Съ старымъ грѣшникомъ намъ нечего говорить, кузина Петронилла. Матюринъ, сынъ мой, одумайся продолжалъ онъ, обращаясь къ молодому человѣку, -- обратись на путь истинный. Ты въ дурномъ обществѣ и на дурной дорогѣ.
-- Да, Матюринъ, одумайся,-- молила и мельничиха;-- ты былъ до сихъ поръ такой отличный!..
-- Дуракъ я былъ! перервалъ Матюринъ, вставая и хлопая кулакомъ по столу такъ, что дубовая доска затрещала.-- Позволялъ командовать надъ собою, какъ надъ ребенкомъ -- но этого больше не будетъ. Вы думаете, что, разстроивъ мою свадбу съ Перриной, вы можете и впередъ творить свою волю. Какъ бы не такъ!-- Кто лишаетъ человѣка радостей жизни, тотъ отнимаетъ у него охоту и къ труду... Я буду теперь пить и играть до тѣхъ поръ, пока у меня хоть что нибудь будетъ... А когда у меня уже ничего не останется, я пойду въ солдаты, и подѣломъ вамъ будетъ, когда я наконецъ возвращусь сюда безногимъ калѣкой и стану просить подъ окнами милостыни.
Послѣ этихъ словъ Матюринъ вышелъ вонъ и съ минуту всѣ смотрѣли вслѣдъ ему съ величайшимъ удивленіемъ. Никогда ни одна душа не слыхивала отъ него такой связной рѣчи. Но мало ли что могутъ сдѣлать справедливый гнѣвъ и доброе юрансонское вино!