Послѣ этихъ словъ онъ отошелъ нѣсколько въ сторону, покуривая понемножку свою трубку, между тѣмъ какъ кистеръ прошелъ мимо него съ злобнымъ взлядомъ и вышелъ вонъ. Мельничиха молча послѣдовала за нимъ, но Петронилла не могла совладѣть съ своимъ гнѣвомъ.
-- Не воображайте этого! Я не потерплю, чтобы вы, старый негодяй, отняли у Матюрина его наслѣдство!-- прокричала она дрожащимъ голосомъ.-- И хоть бы мнѣ пришлось завести тяжбу, хотя-бы мнѣ пришлось ѣхать въ Парижъ къ императору...
-- Не горячитесь, мамзель Петронилла, перебилъ Просперъ, схвативъ разгнѣванную женщину за руку и удерживая ее, не смотря на ея сопротивленіе.-- Стоитъ мнѣ только засѣсть вонъ въ томъ хорошенькомъ домѣ, и вы станете смотрѣть на меня другими глазами. Вѣдь и о Матюринѣ вы стали заботиться тогда только, когда онъ сдѣлался тамъ господиномъ. И обращаясь къ окружающимъ онъ прибавилъ съ своимъ обычнымъ лукавымъ подмигиваньемъ:-- Давайте биться объ закладъ, что Петронилла назоветъ еще меня, стараго негодяя, кузеномъ. Есть люди, которые больше дорожатъ домомъ, чѣмъ человѣкомъ...
Остальнаго Петронилла не слыхала. Собравъ всѣ свои силы, она вырвалась, бросилась къ дверямъ, догнала своихъ родственниковъ и клялась не щадить ничего, чтобы только разстроить планы безстыднаго старика.
Черезъ полчаса весь Юрансонъ зналъ о происшествіи въ трактирѣ, только Перрина и Кадетта не слыхали ничего объ этомъ. Маленькій домикъ въ концѣ деревни былъ, какъ и всегда, въ опалѣ; ни одна душа не показывались, даже и Просперъ, который обыкновенно увѣдомлялъ Кадетту о каждомъ только-что вылупившимся изъ яйца цыпленкѣ.
Непонятнѣе всего было для Перрины то, что Матюринъ не являлся -- хотя бы у него были самыя печальныя, самыя безотрадныя вѣсти, а все-таки онъ долженъ былъ придти! Все-же легче вынести самую ужасную дѣйствительность, чѣмъ это ужасное ожиданіе. Съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ бродила молодая дѣвушка, переходя изъ дому въ садъ, потомъ опять въ домъ, всматривалась въ деревенскую улицу, въ луговую тропинку, прислушивалась къ каждому шуму и истощалась въ самыхъ ужасныхъ предположеніяхъ. Матюринъ былъ обыкновенно олицетворенное терпѣніе, но и его могли вывести изъ себя. Кто знаетъ до какой степени мучили и раздражали его родные! Можетъ быть онъ употребилъ насиліе -- а матюринова рука такъ тяжела, легко могло случиться несчастіе -- съ содроганіемъ закрывала себѣ Перрина лицо. Она не смѣла выговорить чего она боялась, но ея фантазія продолжала работать. Матюрина поймали, или онъ убѣжалъ и блуждалъ и блуждаетъ теперь въ лѣсу и горахъ; или наложилъ на себя съ отчаянія руки или какъ нибудь оступился и лежитъ теперь въ безпомощномъ состояніи въ какомъ нибудь горномъ ущельи. При этой мысли Перрина залилась слезами.
-- О, тётя Кадетта, если вы любите меня, пойдемъ поищемъ Матюрина, я умираю съ тоски, молила она: но Кадетта покачала головою.
-- Не пристало, право, не пристало, отвѣчала она,-- станутъ говорить, что ты бѣгала за Матюриномъ. Опомнись, дитя, еслибы онъ хотѣлъ, онъ нашелъ бы дорогу къ тебѣ, а еслибъ ему помѣшало придти какое нибудь несчастіе -- мы уже знали-бы это. Дурныя вѣсти скоро приходятъ. Повѣрь моей опытности, дитя, мужчины -- никуда негодное племя. Поэтому пусть себѣ парень-то бѣгаетъ, а ты покажи гордость, какую слѣдуетъ имѣть нашей сестрѣ.
Но вмѣсто этого Перрина опять закрывала себѣ лицо и громко рыдала. Кадетта подошла къ ней.
-- Да успокойся же, дитя! увѣщевала она,-- слезами ничему не поможешь... а я и безъ того несчастлива, когда вижу тебя въ такомъ отчаяніи и говорю тебѣ, что я... что я виною этому. При этихъ словахъ и она тоже залилась слезами и упала на скамью подлѣ Перрины.