У источника они легли на землю. Проводник прямо прильнул губами к воде.
-- Ну, давай пить, как войско Гедеоново, -- сказал Чибисов, -- кто пригоршней, кто прямо...
Даже проводник, и тот с удовольствием растянулся у воды, разостлав под себя бурку. Солнце близилось уже к полудню. Тени стали от всего короткие -- всё получило тот белесоватый жгучий оттенок, каким отличается южный полдень. Круглые облака, как "мечты почиющей природы", неслись тихо и плавно в потерявшем цвет от яркого света небе. Истома охватила всех, желание не двигаться, не говорить, а только лежать и дышать тихо-тихо.
Виктор Иванович перестал сознавать, что делается, зачем и почему. Он не закрывал глаз, смотрел на небо и горы -- и никаких мыслей у него не было. Один миг ему пришло в голову, что он умер и остался с открытыми глазами, что и небо и горы запечатлелись в его глазах и застыли. "Есть жена, или нет её?" -- вдруг задал он себе вопрос и начал добираться тяжело, с трудом до ответа. Добираться приходилось через горы и балки, и всё-таки ответа не было. Голубые вершины гор смотрели безучастно. Они много раз видели мужей, которые задавали этот же вопрос -- и никогда не было на него ответа.
-- Пустыня! -- внезапно для самого себя сказал он. Это "пустыня" отдалось как-то странно и беззвучно кругом.
Проводник встал, посмотрел на месте ли лошади, огляделся и пошёл на вершину зелёного холмика. Там он что-то высматривал между камнями. Потом он воротился с куском какой-то тряпки.
-- Только что пред нами здесь были, -- сказал он, -- и костёр оставили. Должно, шашлык жарили.
-- Кто был? -- спросил, тяжело ворочая языком, Виктор.
-- Барыня была. Вот дамский платок.
Он подал ему оторванный угол батиста. Знакомая метка с короной, знакомые духи, ещё сильнее дающие аромат оттого, что кусок был совсем мокрый...