Раненый долго хворал. Нога его поправлялась с трудом. Долгие месяцы лежал он в постели и товарищи лечили его как могли. Когда он, наконец, немного поправился, он походил на тень и остался хромым на всю жизнь. О втором же беглеце так ничего и не узнали. Очевидно, он погиб где-нибудь в тайге. Ибо, если бы он выбрался на волю, то непременно дал бы знать о себе сюда.
Эта попытка бегства всполошила начальство. Уряднику влетело за то, что он плохо следил за ссыльными. Ему на подмогу прислали двух стражников да из крестьян подрядили кой-кого, чтоб они посматривали за «политикой».
И в последнее время уже не повторялись такие попытки вырваться на волю.
II
А воля манила. Время от времени с воли просачивались вести, которые волновали, которые делали ссылку нестерпимой, невыносимой. В газетах, которые приходили сюда с громадным опозданием, проскальзывали намеки, глухие предзнаменования, неуловимые, неясные, но упорные признаки того, что там, в больших городах что-то готовится, что-то назревает. Об этом же говорили и редкие письма от родных и товарищей. Но нельзя ничего было установить из этих намеков и слухов. Ничего определенного и ясного. И в колонии порою вспыхивали споры. Эти споры волновали, горячили, возбуждали. Эти споры вливали в ссыльных еще большую жажду уйти отсюда, уйти скорее, как можно скорее.
— Там борьба развертывается! — говорили многие. — Там настоящее дело! Туда! Домой! В борьбу!...
В деревне было тихо. Затерянная, оторванная от жизни, она в эти годы, особенно, затихла. Война схватила своей цепкой рукою и ее. Грохот войны донеся и сюда и наполнил потемневшие избы острым горем. Осталась деревня без работников, без промышленных мужиков, уходивших в положенное время в тайгу за зверем. И бабы охали и несли на себе бремя хозяйства и горечь разлуки с близкими, сгоравшими где-то там, на далеких полях сражения. И бабы, заходя к ссыльным, особенно к молодым, оглядывали их, как-то по-своему, по-хозяйски оценивали их и, шумно вздыхая, говорили:
—Вот фартовые вы, политические. Не берут вас в солдаты... Вот моего-то угнали. А из вас и не берут! Какой такой манифест на вас, что воевать вас не гонют!?
И некоторые ссыльные, тая в себе подобие какого-то смущения, отвечали:
— Погоди, тетка! И нам придется повоевать! Только не на этой, а на другой, совсем другой войне!..