Бабы не понимали их, недоверчиво качали головою и уходили, обиженные и тоскующие.
Потом приходили старики — слушать новости из старых газет. Они слушали и так много недоуменных вопросов оживало в их глазах, так много жалоб срывалось с их уст.
Позже пришли первые калеки — отбросы войны. Безрукие, безногие. Они шли на своих костылях по яркому, непорочно белому снегу, шли из дому в дом к соседям, к сватовьям, к родственникам. И рассказывали. И из этих рассказов выростал ужас войны, стоглазый, тысячерукий ужас великой бойни.
Тогда все они снова приходили к ссыльным, к «политике», которая ведь должна же все знать, и пытливо и сурово спрашивали:
— Пошто это все? Для чего?.. Пошто такая напасть?...
И ссыльные, как умели, рассказывали, объясняли.
Но шныряли вокруг урядник, стражники и пособники их, и рассказывать и объяснять приходилось скупо и сдержанно.
III
И вот рассыльный приехал без почты. Волостной старшина, хитрый и с виду добродушный старик, сказал писарю:
— Лафа тебе, Степан Макарьич! Гумаг нету, ну и делов тебе не стало. Пойдешь, поди, чай с бабой распивать!