Буфетчикъ, ставшій моимъ преданнѣйшимъ другомъ, разсказалъ мнѣ по секрету, что сквайръ ухаживаетъ за миссъ Уильмотъ и что дядя ея и тетка, повидимому, очень его одобряютъ. Войдя въ гостиную и увидѣвъ меня и моего сына, мистеръ Торнчиль какъ будто растерялся, но я приписалъ это неожиданности, а не досадѣ. Когда же мы встали и поздоровались съ нимъ, онъ отвѣтилъ на наши привѣтствія съ величайшею любезностью и вскорѣ его присутствіе только подбавило къ общему веселому настроенію.
Послѣ чая онъ отвелъ меня въ сторону и спросилъ, нѣтъ ли чего новаго насчетъ моей дочери; когда же я отвѣтилъ, что до сихъ поръ всѣ мои поиски были безуспѣшны, онъ сильно удивился, прибавивъ, что съ тѣхъ поръ часто навѣдывался къ намъ въ домъ и утѣшалъ, какъ могъ, остальную семью, которую оставилъ вполнѣ здоровой. Потомъ онъ спросилъ, разсказывалъ ли я о нашемъ несчастіи моему сыну или миссъ Уильмотъ, и когда я сказалъ, что нѣтъ еще, не говорилъ, онъ очень похвалилъ меня за воздержность и осторожность, уговаривая держать дѣло въ секретѣ.
— Да и что за охота, прибавилъ онъ, — изобличать свой позоръ! Притомъ же, можетъ быть, миссъ Ливи окажется не такъ виноватой, какъ мы всѣ воображаемъ.
Тутъ вошедшій слуга доложилъ сквайру, что его ждутъ въ залѣ для начала танцевъ, и онъ ушелъ, а я остался, искренно радуясь тому, что онъ такъ участливо отнесся къ моимъ дѣламъ. Его ухаживанье за миссъ Уильмотъ было очевидно и несомнѣнно; но ей оно казалось непріятнымъ и она переносила его скорѣе въ угоду теткѣ, чѣмъ по личной къ нему склонности. Напротивъ, я не безъ удовольствія примѣтилъ, что она довольно охотно бросаетъ на моего несчастнаго сына такіе взгляды, которыхъ мистеръ Торнчиль никакъ не могъ отъ нея добиться при всѣхъ своихъ стараніяхъ и богатствѣ. И однакожъ мистеръ Торнчиль держалъ себя съ такимъ самообладаніемъ и спокойствіемъ, что я только дивился. По настоянію мистера Арнольда, мы прогостили у нихъ уже цѣлую недѣлю, и чѣмъ нѣжнѣе миссъ Уильмотъ поглядывала на моего сына, тѣмъ больше пріязни выказывалъ къ нему мистеръ Торнчиль.
Онъ прежде всегда выражалъ готовность всячески услужить намъ, но теперь не ограничился одними обѣщаніями. Утромъ того дня, который я назначилъ для своего отъѣзда, мистеръ Торнчиль пришелъ ко мнѣ и съ непритворною радостью сообщилъ, что устроилъ до нѣкоторой степени судьбу своего друга Джорджа, а именно досталъ ему патентъ на чинъ прапорщика въ одномъ изъ полковъ, отправляемыхъ въ Вестъ-Индію, за что уговорился заплатить всего одну сотню фунтовъ; другія же двѣ сотни ему уступили во вниманіе къ высокому положенію, занимаемому имъ въ обществѣ.
— За такую ничтожную услугу, продолжалъ юный джентльменъ, — я достаточно вознагражденъ удовольствіемъ услужить доброму пріятелю; что же до сотни фунтовъ, если вы не въ состояніи уплатить ихъ, я берусь самъ внести деньги, а вы мнѣ заплатите когда нибудь послѣ.
Мы просто не находили словъ, какъ благодарить за такое благодѣяніе. Я поспѣшилъ выдать ему росписку на сто фунтовъ и выразилъ такую горячую признательность, какъ будто не намѣревался современемъ уплатить всю сумму сполна.
Джорджъ долженъ былъ на другой же день отправляться въ Лондонъ, чтобы не упустить столь рѣдкаго случая. По словамъ его великодушнаго друга, слѣдовало спѣшить пріобрѣтеніемъ патента, чтобы кто нибудь другой не предложилъ за него болѣе выгодныхъ условій. Поэтому на слѣдующій день нашъ юный воинъ съ ранняго утра изготовился къ отъѣзду и казался единственнымъ лицомъ, изо всей нашей компаніи, не огорченнымъ этою разлукой. Ничто не могло заставить его пріуныть хоть на минуту: ни предстоявшіе труды и опасности, ни разставаніе съ отцомъ, друзьями и возлюбленной, которая, очевидно, платила ему взаимностью. Когда онъ распрощался со всѣми, я далъ ему все, что имѣлъ — свое благословеніе.
— Ты отправляешься, дитя мое, сказалъ я ему, — биться за свою родину: помни, какъ храбрый дѣдъ твой сражался за священную особу своего короля въ такія времена, когда вѣрность монарху считалась еще исключительною добродѣтелью. Ступай, сынъ мой, и подражай ему во всемъ, исключая его несчастій… если можно считать несчастіемъ смерть на ратномъ полѣ рядомъ съ лордомъ Фальклендомъ. Ступай, дорогое дитя мое; и если будешь убитъ тамъ, вдали отъ насъ, неоплаканный всѣми, кто любитъ тебя, знай, что дороже всего въ мірѣ тѣ слезы, которыми сами небеса орошаютъ непогребеннаго воина, павшаго въ борьбѣ за отчизну!
На другой день я откланялся любезному семейству, удержавшему меня такъ долго подъ своей гостепріимной кровлей, и еще разъ принесъ мою чувствительную благодарность мистеру Торнчилю за его недавнюю услугу. Я оставилъ этотъ домъ въ полномъ благополучіи, проистекающемъ отъ соединенія богатства съ хорошимъ воспитаніемъ, и направилъ свой путь къ собственному печальному жилищу, утративъ всякую надежду отыскать свою дочь, но моля Бога сохранить ее и помиловать.