— Житья не стало от этих проклятых банд, — толковал дядя Степан.
— А вас трогали? — как-то по-серьезному спросил бородатый, и Ефимке показалось, что у бородатого глаза сделались злые.
— Да нет, пока еще миловали, а так, по суседям; да слышно, и до нас добираются.
Лукерья Ивановна, как ее звал дядя Степан, внесла самовар, калачей, молока, сметаны, меду сотового.
— Кушайте на доброе здоровье, не стесняйтесь... свое все, — ласково угощала она.
— Ты чей парень? — спросил дядя Степан Ефимку.
— Ивана Колесника, — ответил Ефим.
— A-а, чтой-то я тебя не узнал. Ну, у вас как Дубкова-то ждут?
— Да-а! Поп вчера на собрании говорил, что караул нужно установить, и кто первый увидит разбойников или услышит, что идут, бить в набат, как на пожар.
— Поп шибко боится... сундуки и лошади стоят у дяди Силантия: все, говорит, не сразу по миру пустит.