— Ну, теперь спать, — вставая заявил бородатый. — Ты, Ефимка, ложись здесь, а нас проводи, хозяин, на сеновал, вольготнее там нашему брату.
Лукерья Ивановна убрала со стола, погасила огонь за пологом и скоро захрапела.
Ефимка долго не мог заснуть, ворочался, все думал, что его дома ждут и беспокоятся. Сон брал свое, — и Ефимка заснул тревожным сном. То снилось, что отец его больной, худой, закидывает с крестным невод в омуте Песчанки, а мать ходит по берегу, да благим матом ревет, волосы распущены. Нюрка тут стоит, а слезы у ней так и текут... «Кто-то утонул, видно, — соображает Ефимка, — неужели Санька», а кругом бабы, ребята, девчонки.
— Чего это Клавдия-то ревет? — слышит Ефимка разговор среди баб.
— Ефимка, слышь, утонул, вот и ищут.
— Ах ты, грех какой случился... Так уж видно греху быть, — сердобольно жалели старухи.
— Тятя! Нюрка! — хочет крикнуть Ефимка, — я живой, — но язык не поворачивается: хочет подойти ближе, ноги не действуют.
«Что это со мной?» — думает Ефимка и проснулся. Темно в горнице, только из-за занавеси слышно, как храпит Лукерья Ивановна.
Ефимка закрылся одеялом с головой; какой-то разговор где-то... и какой-то голос, знакомый, знакомый, говорит так твердо, сердито.
— Ты знаешь меня? Я — Дубков!