— Как, ужели ты слышал… Где она теперь? — быстро спросил он, взглянув на Штольца.
Штольц, не отвечая, продолжал смотреть на него, глубоко заглядывая ему в душу.
— Я слышал, она с тёткой уехала за границу, — говорил Обломов: — вскоре…
— Вскоре после того, как узнала свою ошибку, — договорил Штольц.
— Разве ты знаешь… — говорил Обломов, не зная, куда деваться от смущенья.
— Всё, — сказал Штольц, — даже и о ветке сирени. И тебе не стыдно, не больно, Илья? не жжёт тебя раскаяние, сожаление?..
— Не говори, не поминай! — торопливо перебил его Обломов. — Я и то вынес горячку, когда увидел, какая бездна лежит между мною и ею, когда убедился, что я не стою её… Ах, Андрей! если ты любишь меня, не мучь, не поминай о ней: я давно указывал ей ошибку, она не хотела верить… право, я не очень виноват…
— Я не виню тебя, Илья, — дружески, мягко продолжал Штольц, — я читал твоё письмо. Виноват больше всех я, потом она, потом уж ты, и то мало.
— Что она теперь? — робко спросил Обломов.
— Что: грустит, плачет неутешными слезами и проклинает тебя…