— В отставку велел подать.
— Что ты, кум! — выпуча на него глаза, сказал Тарантьев. — Ну, — заключил он с яростью, — теперь обругаю же я земляка на чём свет стоит!
— Только бы тебе ругаться!
— Нет, уж обругаю, как ты хочешь! — говорил Тарантьев. — А впрочем, правда, лучше погожу; вот что я вздумал; слушай-ко, кум!
— Что ещё? — повторил в раздумье Иван Матвеевич.
— Можно тут хорошее дело сделать. Жаль только, что ты съехал с квартиры…
— А что?
— Что! — говорил он, глядя на Ивана Матвеевича. — Подсматривать за Обломовым да за сестрой, какие они там пироги пекут, да и того… свидетелей! Так тут и немец ничего не сделает. А ты теперь вольный казак: затеешь следствие — законное дело! Небойсь, и немец струсит, на мировую пойдёт.
— А что, в самом деле, можно! — отвечал Мухояров задумчиво. — Ты неглуп на выдумки, только в дело не годишься, и Затёртый тоже. Да я найду, постой! — говорил он оживляясь. — Я им дам! Я кухарку свою на кухню к сестре подошлю: она подружится с Анисьей, всё выведает, а там… Выпьем, кум!
— Выпьем! — повторил Тарантьев. — А потом уж я обругаю земляка!