— Вот постойте, дайте ещё я положу вам ёршика: жирный такой попался! — говорила Агафья Матвеевна, подкладывая Обломову в тарелку ёршика.
— Хорошо бы к этому пирог! — сказал Обломов.
— Забыла, право забыла! А хотела ещё с вечера, да память у меня словно отшибло! — схитрила Агафья Матвеевна.
— И вам тоже, Иван Алексеич, забыла капусты к котлетам приготовить, — прибавила она, обращаясь к Алексееву. — Не взыщите.
И опять схитрила.
— Ничего-с: я всё могу есть, — сказал Алексеев.
— Что это, в самом деле, не приготовят ему ветчины с горошком или бифштекс? — спросил Обломов. — Он любит…
— Сама ходила, смотрела, Илья Ильич, не было хорошей говядины!.. Зато вам кисель из вишнёвого сиропа велела сделать: знаю, что вы охотник, — добавила она, обращаясь к Алексееву.
Кисель был безвреден для Ильи Ильича, и потому его должен был любить и есть на всё согласный Алексеев.
После обеда никто и ничто не могло отклонить Обломова от лежанья. Он обыкновенно ложился тут же на диване на спину, но только полежать часок. Чтоб он не спал, хозяйка наливала тут же, на диване, кофе, тут же играли на ковре дети, и Илья Ильич волей-неволей должен был принимать участие.