И, очевидно, довольный работой своего детища, он задумчиво улыбнулся и покачал головой, отходя от Маслова. Он же, бледный до синевы, не шевелился.
— Клади!
Маслова положили на землю.
— Ну-ка, я обвяжу её… — тихо сказала какая-то баба и тут же, при людях, стала раздеваться, Сняв сарафан, она спустила и рубашку; потом, не особенно торопясь, надела сарафан и стала разрывать рубашку. — Чистая! Утром надела только. Ей-богу, право! — Она наклонилась над больным и подняла истерзанную руку… — Господи, благослови!
— Напрочь? — открыв глаза, спросил Маслов и отвернулся направо, как бы не желая видеть истерзанную руку.
— Вдребезги рассадило, батюшка. Совсем уж, надо думать, лишишься, — ласково сказала баба.
Маслов спокойно плюнул в сторону.
— Тише, ты! Чай, не чулок выворачиваешь… — заметил он, когда баба стала обвязывать руку.
Я наклонился, чтоб помочь ей.
— Вот что, Максим, — сказал он мне, — сходи ты в Ханскую до Степка, Там, против церкви, казака Макарши дом… Сходи, скажи ему, как вот это… отгрызла, проклятая… Нарвался я… Чай, поди-ко, — цела, дьяволова игрушка, не испортила зубов об мои-то кости… Иди скорее… будь другом! А без него сдохну я тут…