Он отвёл живой глаз в сторону и забубнил нараспев:
— «Помилуй мя, господи, яко истощён есмь, яко смятошася кости моя и душа моя смятеся» — голоса вечные, брат!
Кожемякин приподнялся, сел и грубо крикнул:
— Что ты — как над покойником!
А Машенька, махнув рукою на мужа, точно на шмеля, скучно сказала:
— Перестань-ко врать, смятоша-святоша! И сердце у тебя не болит, и псалмов ты не знаешь…
— Чук! — воскликнул Ревякин, отскакивая, примирительно вытянув руки и тряся лысой головой. — Кого я обижаю?
— Паяц! — внятно, но негромко сказала Машенька.
Никон застучал пальцами по столу, засвистел, она повела глазами в его сторону и вздохнула:
— Один — бога тревожит, другой — чертей высвистывает.