– Кто-то посылает, – ответила она, шумно вздохнув. – Вероятно – хладнокровные, а ты – хладнокровный. Ночью, там, – она махнула рукой куда-то вверх, – я. вспомнила, как ты мне рассказывал про Игоря, как солдату хотелось зарубить его... Ты – все хорошо заметил, значит – хладнокровный!
Помолчав и накрывая голову шалью, она добавила потише, как бы для себя:
– Впрочем, это, может, оттого, что «у страха глаза велики» – хорошо видят. Ах, как я всех вас...
Взглянув на Макарова, она замолчала, а потом вполголоса:
– В Ялте, после одной пьяной ночи, я заплакала, пожаловалась: «Господи, зачем ты одарил меня красотой, а бросил в грязь!» Вроде этого кричала что-то. Тогда Игорь обнял меня и так... удивительно ласково сказал:
«Вот это – настоящий человеческий вопль!» Он иногда так говорил, как будто в нем чорт прятался...
Последнее слово заглушил Лютов, отворив дверь.
– Ну что ж, готово, – сказал он очень унылым голосом. – Пойдемте.
Через час Самгин шагал рядом с ним по панели, а среди улицы за гробом шла Алина под руку с Макаровым; за ними – усатый человек, похожий на военного в отставке, небритый, точно в плюшевой маске на сизых щеках, с толстой палкой в руке, очень потертый; рядом с ним шагал, сунув руки в карманы рваного пиджака, наклоня голову без шапки, рослый парень, кудрявый и весь в каких-то театрально кудрявых лохмотьях; он все поплевывал сквозь зубы под ноги себе. Гроб торопливо несли два мужика в полушубках, оба, должно быть, только что из деревни: один – в серых растоптанных валенках, с котомкой на спине, другой – в лаптях и пестрядинных штанах, с черной заплатой на правом плече. В голове гроба – лысый толстый человек, одетый в два пальто, одно – летнее, длинное, а сверх него – коротенькое, по колена; в паре с ним – типичный московский мещанин, сухощавый, в поддевке, с растрепанной бородкой и головой яйцом. Шли они быстро и все четверо нелепо наклонясь вперед, точно телегу везли; усатый сипло покрикивал на них:
– Эй, вы, – в ногу!..