— Дружим. Вместе ходили литейную смотреть, да я задержался у вагранки, он и ушёл… Ищу теперь… — медленно сообщал Толя, присматриваясь к Самойлову.
Видимо, тот был большой непоседа. Даже разговаривая с Толей, он не переставал что-нибудь делать: продул и что-то поковырял в свистке, засунул флажки в чехол: снял, обтряхнул и снова надел форменную фуражку, а когда уж совсем нечем стало заняться, нагнулся и зачем-то подтянул голенища брезентовых сапог.
— Во-от, теперь всё понятно, — удовлетворённо сказал он, разглядывая сапоги. — И ты, конечно, не знаешь, как тебе выбраться до дому, до хаты? Так я понимаю обстановку или не так?
— Выберусь как-нибудь, — вздохнул Толя. Знал он лишь одну дорогу — через грохочущий, залитый багровыми отсветами огня литейный цех, но ему сейчас очень не хотелось совершать этот путь в. одиночку.
— С непривычки страшновато ходить по литейке, это верно! — словно догадываясь о мыслях мальчика, говорил сцепщик. — Помню, когда я первый раз зашёл к литейщикам — до чего напугался!.. — Внезапно он звонко хлопнул флажками по сапогу и обрадованно сказал: — А знаешь, чего я придумал? Ты на паровозе поедешь, вот что! Как, подходяще?
— Ну, да! Кто меня пустит на паровоз! — усомнился Толя и посмотрел на мирно посапывающую чёрную громаду. Машинист, попыхивая папироской и щуря глаза от дыма, поглядывал на них из будки.
— Значит, принципиальное согласие у нас достигнуто, — заключил Самойлов, — а Игнат Матвеевич нам пойдёт навстречу… — Он повернулся к машинисту: — Игнат Матвеевич, пассажир имеется! Как, не затруднит вас?
— Ты что, Самойлов? Нанялся ребятишек по заводу собирать? — пробасил Игнат Матвеевич. — Поступай в детский сад, в воспитатели…
— Что делать, Игнат Матвеевич! — смущённо развёл руками Самойлов. — Слабость у меня такая — люблю мальчишек!
— Ну, сади!