Из лазарета принесли носилки. Фельдшера не добудились. Берка подняли на носилки. Он очнулся и смотрел бессмысленно вокруг.
— Живуч же ты, братец, — ласково сказал Одинцов, проведя рукою по лбу Берка, и тотчас гадливо отер руку о полу: лицо мальчишки было покрыто липким потом.
Лазаретный солдат со Штыком понесли Берка в больницу. Одинцов сказал Бахману:
— Ступай и ты спать, Бахман.
Ротный ушел, а за ним и Бахман, собрав доспехи Берка. В пустом коридоре настала темная тишина. В дальнем конце сладко зевал, борясь с дремотой, часовой, — это Чебарда; по росту он был в четвертой роте, а по возрасту ему было пора уже из школы во фронт.
Из спален доносились храп и сонное бормотанье кантонистов.
Часовому было скучно, сон одолевал и его, но чем развлечься, часовой не знал. Закурить трубку солдат не смел, — уж очень велик риск: если на этом поймают, что курил, стоя на часах, не миновать «зеленой улицы».
Часовой увидел, что по коридору идет, возвращаясь из лазарета, Штык.
— Эй, ефрейтор, поди сюда! — крикнул ему часовой.
— Ну, чего еще тебе, Чебарда? — спросил, подходя и почесываясь, Штык. — Покою нет нонче.