— Распекает за капусту. Видно, кто-нибудь донес!
— Кто донес? — спрашивал в тот же вечер Онуча, сидя за столом в каморке главного кашевара. — Надо непременно дознаться. Что-то, братцы, неладно у нас стало в батальоне!
Вместе с Онучей в гостях у кашевара был Бахман. На столе пел самовар; стояли вино и закуска.
— Я вам скажу, отчего неладно, господа, — за говорил Бахман. — Все это делается через капитана Одинцова. Помните, — Иван Петрович, что он вас ударил два раза по маске из-за того паршивца так, что у вас хлынула из носу кровь? Разве другой кто стал бы портить маску фельдфебеля из-за какого-то паршивца?
— Вот я чего, Бахман, и боюсь, что этот паршивец генералу наушничает.
— Что вы говорите! Как посмеет кантонист говорить генералу? Да станет генерал слушать кантониста, если б он посмел! Берко себе считает и считает, даже двигаться не смеет!
— Я, братцы, послал за Душкиным к генералу, вот он все нам расскажет. Кухня с кухней, пусть понюхаются.
— Это дело верней. Дома все равно, что кобели: сначала с парадного крыльца поцелуются, а потом с черного крыльца понюхаются — и будем знакомы!
— Честь имею явиться, Душкин, денщик генерала Севрюгова! Привет честной компании!
— Легок на помине. Тебя ждем, как Гаврилу с неба. Что у вас там во дворце?