Войдя в казарму, Клингер услыхал медлительно-печальное пенье. Хор пел строго и стройно. Первым встретил Клингера его дядька.
— Ну, вот, — обрадовался Штык, — ты цел и невредим, а про тебя говорили, будто тебя ревизор на тройку с фельдъегерем посадил и в Шлюшин[29] в каменный мешок отправил.
— Нет. Он уже уехал сам. Какие это наши поют песни? Зачем?
— Это не песни, брат, а панафида. На похороны спеваются.
— Разве батальонный умер?
— Нет, еще мается. Ему ударом левую половину отшибло.
— Кто же умер?
— Вот на! Ты разве не знаешь? Попугай умер. Его будут хоронить. Ревизор до всего дознался — Бахман новому батальонному доложил.
— Кто новый батальонный?
— Временно назначен из гренадерского полка подполковник Бремзе, а к нам ротный оттуда же — поручик Туруханцев.