На щеках балагулы сквозь серую пыль и загар, казалось, засветился румянец. Что это было — стыд или новый приступ гнева?
— Тебе нечего тут плакать или смеяться. Какое тебе дело? — грубо пробормотал балагула. — Пусти меня!
Бадхон пропустил Клингера в дверь; балагула вышел из каморки, поникнув головой и тяжело ступая.
— Теперь поплачем, тараканы, — сказал Пайкл, — а затем разберемся наконец, в чем дело.
Мойше и Берко будто только и ждали подобного приглашения: оба они заплакали на голоса, бессвязно выкрикивая слова не-то обвинений, не-то оправданий.
Правая половина лица Пайкла перестала смеяться, и в правом глазу показалась тоже слеза, пожалуй еще крупнее, чем в левом. Бадхон смахнул и ту и другую.
— Ну, дети, теперь довольно плакать. Пусть все станет ясно, как божий день.
Товарищи постепенно затихли.
— Мойше, теперь скажи мне: ты верно взял у Люстиха паспорт?