— Да, я взял. Но мамеле ничего не знала. Она мне отдала оба ключа и замок и велела отдать оба ключа гостю вместе с замком: «Пусть он не беспокоится, что есть другой ключ», сказала она. Я подумал: вот счастье, что два ключа, все будут довольны — и тату, и маму, и Берко, и я! И я оставил один ключ для себя.
— Так ты верно взял паспорт? Ты же сейчас говорил, что у тебя его нет? Надо паспорт вернуть Люстиху, и его освободят.
— У меня нет паспорта! — выкрикнул со слезами Мойше. — Я тогда его схватил, сбежал вниз и кинул в печь: мамеле вышла в то время. Я стоял и смотрел, пока огонь не сжег бумагу в пепел и черный остаток улетел в трубу.
— Ой-ой! Значит, с Люстихом все покончено, мы не сумеем его спасти! — горестно заметил бадхон Пайкл.
— «Что ты стоишь у печи? — спросила меня, войдя, мамеле. — Разве ты уж захотел есть? Вот возьми две маковки: одну тебе, другую Берке». Я взял маковки и с радостью вернулся. Помнишь, Берко? — закончил Мойше свой рассказ.
Берко безмолвно кивнул, в его глазах было изумление, но он был не в силах задать вопрос.
— Зачем? — вместо Берко спросил Пайкл.
Путаясь и делая остановки, чтобы высморкаться, Мойше рассказал, что он однажды подслушал тихий разговор своего отца Шезори с матерью ночью в постели.
«Мне жалко, что наш сын лишится такого хорошего товарища. Но что поделать? Очередную книгу нельзя подчищать. Будет назначен набор без всякого послабления. Царь боится войны и потому велел побольше набрать в армию евреев. О наборе еще держат в большом секрете, но я знаю, я сам видел книги; Берко по счету семейств последний: его неизбежно возьмут, если только обществу не повезет на какого-нибудь пойманника или на охотника». — «Что говоришь ты! Разве Купно на большой дороге, чтобы в местечко заглядывали бродяги? — ответила мужу Сарра Шезори. — И откуда у Клингера охотник, если у него денег нет на новый кнут! Разве ты на свой счет наймешь за Берка охотника? Разве ты так богат? Не лучше ли найти Мойше другого хавера, пока есть время?» — «Я подумаю об этом, — ответил отец Мойше Шезори и заговорил о другом».
— Я тогда тихонько заплакал, — говорит Мойше, — так тихо, чтобы мамеле не слыхала, а то она тотчас бы меня подняла и заставила съесть чего-нибудь, а в тот день остались у нас гречневые галки, — я их очень не люблю. И я тогда подумал из солдатской песни про тебя, Берко: