Гагарина встретила ее тоже в белой шали.
— Полно-ка, мой ангел, хитрить, — ответила Гагарина, — давай-ка лучше рассудим, что нам с озорниками нашими делать. Того и смотри они из-за этой цыганки передерутся…
— Ин, ладно, матушка. Так что же нам с ними поделать? Мой балбес совсем от рук отбился..
— С ними? С ними, мой ангел, ничего, — надо с ней!
— Что же можно сделать с цыганкой?
— А что долго думать, — ответила Гагарина, — ведь это не итальянка из театра от Красных ворот. У цыганской державы, слава богу, посланников нет, заступиться за них некому… Слыханное ли дело: давать за шаль какой-то там цыганке с Ямского поля семьдесят тысяч рублей! Вот на мне хотя бы шаль — дай бог памяти — дано в семнадцатом году шесть тысяч целковых. А то семьдесят!
— Да, мой ангел. И на мне шаль в роде твоей. Сколько помню, князь покойник дал за нее девять тысяч. А то шестьдесят!
— Хе-хе! — закашлялась Гагарина. — Матушка, я обмишурилась: моя-то шаль стоит одиннадцать тысяч ассигнациями… А то, извольте радоваться, за персидскую шаль — сорок тысяч…
— Неужто, мой ангел, твоя шаль одиннадцать?.. И — стоит. Я ведь не про ту шаль говорила, что на мне. Та девять — а эта, что на мне, куплена у пленного турка, и дадено ему шестнадцать тысяч рублей серебром!
— Эта, матушка, хватила! Что это мы с тобой, словно греки, торгуемся, скажи-ка лучше, что с фараонами хочешь сделать?