Катерина упала ему в ноги; Лапша как будто этого и ждал: он последовал примеру жены с особенною торопливостью. Из слов их делалось ясным, что они крепко обдумали предложение барина и рады отправиться хоть сию минуту.
- Хорошо, очень рад. Я переговорю об этом с Герасимом. Во всяком случае, приготовляйтесь к отъезду… приготовляйтесь…
Сказав это, Сергей Васильевич отпустил крестьян и направился в кабинет.
Оставалось еще два часа до обеда; он отыскал записку о саратовском луге и от нечего делать стал поверять сделанные прежде вычисления. Как уж сказано, "вероятные доходы", которые мог приносить луг, превышали ожидания помещика; в занятии этом он не нашел, следовательно, ничего скучного; напротив, все подтверждало, что мысль о переселении была практическая мысль и сделала бы честь любому хозяину. "Надо, однакож, заняться и кончить это дело", - подумал Сергей Васильевич, когда его позвали обедать. Во время обеда он был разговорчив и вообще казался веселее, чем в последние пять дней. Беседа сделалась еще оживленнее, когда все расположились на террасе. Александра Константиновна точно угадала причину, которая подействовала на мужа: она с особенным жаром и увлечением говорила о саратовском луге.
- Да, - сказал Сергей Васильевич, откидываясь на спинку стула, - я очень рад, что мне пришла эта мысль; я решительно не вижу причины жертвовать этим лугом в пользу госпожи Ивановой… Karassin (Александра Константиновна, Мери и гувернантка засмеялись) очень добрый, почтенный и честный человек, mais c'est une poule mouillee - мокрая курица! и притом им, как, впрочем, вообще всеми ими, управляет рутина. Он ничего не говорил мне об этом, но, я уверен, он не одобряет моей мысли; а отчего, спроси: оттого, что боится истратить каких-нибудь двести рублей, необходимых для переселения, а между тем луг, надо тебе сказать, приносит восемьсот рублей! Но они все таковы: держатся за гривенник и пропускают целковые. Рутина! рутина!.. А между тем кричат: хозяйство! хозяйство!.. Хозяйство заключается в общих соображениях доходов, а не в мелочах каких-нибудь. Нет, не шутя, я очень рад этой мысли.
- Я, Serge, вдвойне ей рада, - весело подхватила Александра Константиновна,
- деньги сами по себе; но мысль эта дала еще тебе способ сделать истинно доброе дело: эти бедные люди будут там так счастливы!..
- Oh, mon Dieu, oui! - воскликнула гувернантка, складывая с умилением руки и подымая восторженные глаза к небу.
Коснуться при mademoiselle Louise предмета, который сильно занимал ее воображение, - значило почти то же, что приложить огонь к фейерверку. Она заговорила вдруг с такою уверенностью о счастии, ожидавшем семейство Лапши, как будто ее неожиданно намагнетизировали и она говорила в восторженном экстазе сомнамбулизма. Свежий воздух лугов, запах цветов должны были, по словам ее, тотчас же расширить грудь Лапши, укрепить его легкие и разлить румянец на бледных щеках всех членов его семейства. Зрение Лапши (он, как уж сказано, слабо видел, и во время его болезни гувернантка неоднократно посылала ему смесь из чая, рома и розовой воды для примочки), зрение Лапши, постоянно устремленное к бескрайному горизонту степи, должно было получить силу. Она завидовала пучеглазому Костюшке, который, подобно степному орленку, будет расти и развиваться посреди дикой свободы. Самый дух Катерины, ее детей и мужа должен был воскреснуть и возвыситься в виду широкого, величавого простора лугов. Она привела в пример Патфайндера и напомнила Белицыным поэтические американские степи Купера. Самая обыкновенная мысль, попав в воображение бордоской уроженки, мгновенно вспыхивала, расширялась, как пороховой газ, производила действие взрыва и, смотря по содержанию своему, повергала ее в восторг, в отчаяние или в неистовую детскую радость; она ни о чем вообще не могла говорить, ничего не могла делать без увлечения и сильных порывов. Она прикладывала страсть даже тогда, когда делала вместе с Мери песочные пирожки и выводила на них самые замысловатые узоры. Случалось ей бежать с диким криком через все комнаты, держа в руках муху, которой хотела дать свободу (в доме было множество пауков); освободив la malheureuse, она долго следила за ее полетом и радостно била в ладоши. Утенок, унесенный коршуном, повергал ее в такой ужас, что можно было думать, что с Мери произошло несчастие.
Белицыны знали очень хорошо восторженные свойства гувернантки; но тем не менее она увлекала их яркостью своих описаний: картина поэтических лугов Купера произвела на них особенно сильное впечатление.