Грачиха выглянула за дверь, с минуту постояла на пороге, как бы прислушиваясь к чему-то извне, потом вернулась в сени и плотно задвинула деревянный засов. Из избы слышался уже козлячий голос и дребезжащий хохот слепого Фуфаева. Он поспешил выйти навстречу товарищу. Кроме него, в первой половине избы находились также дядя Мизгирь и Миша; последний сидел в темном углу и с любопытством смотрел на приведенного мальчика, который стоял ни жив ни мертв.
- Ну, паренек-то не то чтоб оченно… малый-то невеличек, - и сказал Фуфаев, быстро ощупывая ладонью заплаканное лицо Пети.
- Ничего, годится! - грубо вымолвил Верстан.
- Знамо годится, подрастет!.. - проговорил Мизгирь, осклабляя свои беззубые десны.
- Вестимо, подрастет, - подхватил, смеясь, Фуфаев, - особливо, коли
Верстан станет его вытягивать… я чай, уж небось вытянул?
- Такой-то пропастный, кричать было зачал…
- Это с радости, что тебя увидал! Слышь, малый: "на то, скажи, мол, дедушка, и голос дан человеку, чтобы кричать на радостях!" А то как же? Ничего, точно: невеличек паренек; и то надо сказать: цена ему невеличка; будь он с мизинец, и то своей цены стоит. Ну, паренек, ступай! - примолвил, посмеиваясь, Фуфаев, - нечего тебя много ощупывать: даровому коню в зубы не смотрят.
- Только у меня, смотри ты, смирен будь! - перебил Верстан, пропустив мимо ушей замечания товарища и обращаясь к Пете, который, казалось, замер на своем месте, - я шутить не люблю.
- Врет, врет, паренек, не верь ты, ему, - воскликнул Фуфаев, - дедушка у нас добрый; добрее его в целом свете нетути… Что хоть делай, за все угощать тебя станет; угощенье-то знатное какое: нонче угостит из двух поленцев яичницей, завтра даст отведать дубовых пирожков с жимолостным маслом…