- Нет… нет, они уж за мною не придут… совсем здесь оставят… Я слышал, знаю… я умру, Петя… умру один…
- Да рази ты добре уж оченно болен? - простодушно спросил Петя.
- Идти не могу… - возразил тот едва внятно, - ноги трясутся… а пуще тут добре ломит…
Темнота была так непроницаема, что Петя проворно ощупал товарища, чтоб понять, куда тот указывал: худощавые пальцы мальчика прижимались к впалой груди его. Петя снова почувствовал, как несколько слез капнуло ему на руки; он откинулся назад, присел на корточки и несколько секунд молчал, как бы соображая что-то.
Внезапно он подсел к Мише с такою живостью, что, надо было думать, он нашел верное средство к его облегчению.
- Вот что, Миша… - начал он скороговоркою, по возможности понижая голос, - слышь, пускай здесь оставляют - не плачь. Мы вот что сделаем, - подхватил он, очевидно увлекаясь своею мыслью и для большего пояснения принимаясь размахивать руками, что было совершенно напрасно, во-первых, потому, что Миша ничего не мог видеть, а во-вторых, он почти даже не слушал и продолжал плакать; но темнота не дала Пете заметить этого и он продолжал с прежним воодушевлением. - Слышь, ты здесь останешься, смотри только, не уходи никуда!
Вот мы и пойдем отселева; куда ни пойдем, слышь, а я всю дорогу стану примечать, ни одного перекрестка не прогляну, ни одной деревни… всякая деревня, как она прозывается, все это я буду помнить… Ну, как отойдем мы так-то подалее, ночь переночуем, другую, третью; увижу, а они назад не ворочаются за тобою; знамо тогда, оставить хотят; я ночью извернусь, да и убегу от них; да все по дороге-то, все по дороге, от деревни к деревне… к тебе и приду. Смотри только, ты не трогайся отселева, а уж я приду…
- Нет, уж вряд мне быть здесь, - проговорил Миша каким-то расслабленным голосом, которого Петя не слыхал прежде.
- А что?
Миша замолк. Казалось, ему трудно было удовлетворить товарища ответом; наконец он сказал: