ОТКРЫТИЕ. ПОИСКИ
Светлая майская ночь сменила уже сумерки; небо усеяно было звездами, и окрестность постепенно освещалась серебристым блеском месяца, который всплывал над темным горизонтом, когда Лапша снова очутился на лугу. Первый человек, который увидел его, была та самая востроглазая, тараторливая бабенка, слывшая в
Марьинском первой запевалкой и хороводницей. Она выбежала на луг выкликать телку, которая нигде не отыскивалась, и прямехонько налетела на Тимофея.
- Ох! - пронзительно вскрикнула она, откидываясь в сторону; но испуг ее прошел мгновенно, как только всмотрелась она в черты мужика.
- Фу, как ты меня испугал! Я думала, и. бог знает кто! - заговорила она, поглядывая на Тимофея, которого месяц целиком освещал, с головы до ног, - батюшки! да ты никак хмелен? И то хмелен!.. Где это тебя угораздило? - примолвила она со смехом.
Тимофей действительно качался из стороны в сторону; он бессмысленно водил шальными глазами; волосы его торчали в беспорядке; рубашка и ноги были выпачканы грязью; он держался обеими руками за грудь, из которой вырывалось глухое хрипенье.
- Где ж ты это был-то? а?.. - подхватила она, - словно леший какой выпачкался, право!.. Что ты? - промолвила она, пристальнее вглядываясь в Тимофея, который вдруг страшно застонал, - что с тобой делается? ась?..
- Расшибся… ох!.. в вертеп упал, расшибся… добре… - слабым, сдавленным голосом произнес Лапша, продолжая водить глазами и покачиваться с ноги на ногу.
Он, очевидно, был хмелен.
Востроглазая бабенка, надо полагать, совершенно удовольствовалась этим объяснением. Она оглянула его еще раз и пустилась по лугу, покрикивая пискливым голоском: "пусень! пусень!"…