Но всё же, хотя ему очень не хотелось ехать, он отпросился у воспитателя пажей, и его отпустили. И теперь он гостил в мрачном монастыре на вершине горы над Палосом.
Ах, лучше бы ему было не приезжать! Всё кругом говорило о гибели. Когда он подошёл к окну, выходившему на море, отец Маркена сказал печально и кротко:
— Ты ещё надеешься, мой мальчик? Это хорошо, — и отвернулся.
И Диего вдруг понял, что если отец не вернётся, а он может не вернуться, он наверное не вернётся, то всё лёгкое благополучие рассеется, как дым. Он вдруг ясно представил себе измождённое лицо отца, его белые мягкие волосы и большие нежные руки. Он вспомнил, как они странствовали по дорогам Португалии и отец прикрывал его своим дырявым плащом. И сандалии, которые отец ему сплёл. И его голос. И его рассказы. И, прислонившись к косяку окна, Диего горько заплакал, закрывая лицо и стыдясь своих слёз.
Наутро он спустился в Палос. Там было ещё хуже. В каждом доме оплакивали тех, кто погиб в прибрежных плаваньях, или тех, кто ушёл в море Тьмы и никогда-никогда не вернётся.
Диего зашёл к Пинсонам. Ласковая, тихая жена Мартин-Алонсо угостила его сладким вареньем, но она плакала, доставая его из банки, и оно стало солоноватым.
Диего скорей вернулся к отцу Маркена, потому что с этим тихим маленьким старичком было всё же легче.
Но на другое утро — это было 15 марта 1493 года — Диего не выдержал и снова спустился в Палос. Он пошёл бродить по пристани. Здесь на камнях сидело несколько женщин, проводивших в ожидании свои дни. Диего присел рядом с ними.
Было около полудня, когда вдали показался парус. Одна из женщин встала и поглядела, потом опять опустилась наземь, безразличная ко всему на свете. Каравелла всё приближалась, и уже были видны её мощные паруса и тонкий изогнутый корпус.
— Она похожа на «Нинью», — сказала одна из женщин.