"Дѣло другое", возразилъ Альбертъ, "когда человѣкъ, увлечённый страстью, теряетъ присутствіе духа и дѣйствуетъ какъ шальной, какъ пьяный, какъ полуумный."
"Ахъ, вы трезвые! ахъ, вы разумники!" воскликнулъ я. "Страсть! опьяненіе! помѣшательство! Вмѣсто участія въ горькой долѣ, ни только ругаетесь надъ пьяницей, надъ неразумнымъ, или какъ попы проходите равнодушно мимо ихъ и благодарите Бога, какъ фарисеи, что Онъ не сдѣлалъ васъ такими же! Я самъ, и не разъ, бывалъ пьянъ; я самъ въ порывахъ увлеченья дѣлалъ глупости какъ сумазбродъ, какъ полуумный, и однако не раскаиваюсь ни въ томъ, ни въ другомъ, потому-что тутъ только понялъ я, въ силу чего не одни пьяницы, но и люди необычайные слывутъ въ глазахъ вашихъ мечтателями да сумазбродами. Стыдитесь! Вы же столь многимъ обязаны имъ! Но оставимъ исключительныхъ людей. Не случается развѣ намъ и въ обыкновенной жизни слышать зачастую, какъ шальными называютъ тѣхъ, что на полу-пути своихъ благородныхъ, свободныхъ стремленій остановлены бываютъ вами же придуманными препятствіями? Краснѣть бы вамъ, трезвые, стыдиться бы вамъ, разумники!" -- "Ну, ты опять со своими причудами", возразилъ Альбертъ. "Тебѣ, который всё преувеличиваетъ, слѣдовало бы по-крайней-мѣрѣ согласиться, что самоубійство не можетъ стоять на одной доскѣ съ дѣлами необычайными, потому-что всё же оно не болѣе, какъ слабость. Конечно, легче умереть, нежели влачить плачевную жизнь."
Ничто такъ не бѣситъ меня, какъ если въ то время, какъ говоришь отъ сердца, съ увлеченіемъ, къ тебѣ подъѣдутъ съ замѣчаньицемъ, которое не стоитъ и словъ. Но частію потому, что не ожидалъ лучшаго, а частію, что много на это сердился, я только живо возразилъ: "по твоему это слабость? Прошу, не увлекайся наружностью! Оторопѣлый, что на пожарѣ подымаетъ тяжести, которыхъ передъ тѣмъ и сдвинуть бы не могъ? обиженный, что въ пылу гнѣва съ полудюжиной справляется? -- это по твоему будутъ также люди одержимые слабостью? Если же, мой милый, назовёшь тѣлесное усиліе силой, такъ и нравственнаго напряженія слабостью не называй!" Альбертъ посмотрѣлъ на меня и сказалъ: "извини, примѣры твои къ дѣлу нейдутъ."
"Можетъ-быть", отвѣчалъ я: "мнѣ не впервые слышать, что выводы мои граничатъ съ болтовеёй. Въ такомъ случаѣ. посмотримъ -- не подойдёмъ ли къ истинѣ съ другой стороны. Войдёмъ въ душу человѣка, готоваго сбросить съ себя ношу, нѣкогда ему пріятную. Вѣдь согласись, что мы на сколько сочувствуемъ ему, на столько заслуживаемъ чести говорить о нёмъ -- не иначе, надѣюсь? Натура человѣка", продолжалъ я, "ограничена: радости, скорби, мученья переноситъ онъ только до извѣстной степени, и гибнетъ, когда переполняется мѣра. Здѣсь, стало-быть, вопросъ не о слабости, не о силѣ, а o крайней мѣрѣ испытаній, будь она физическая или нравственная -- всё равно. И человѣка, лишающаго себя жизни, считать слабоумнымъ, по-моему, также нелѣпо, какъ называть умирающаго отъ злой горячки трусомъ." -- "Парадоксально! очень парадоксально!" воскликнулъ Альбертъ.
"Не столько, какъ думаешь", возразилъ я. "Вѣдь называемъ же ту болѣзнь смертельною, въ которой силы наши частью истощаются, частью поставлены бываютъ внѣ возможности помогать себѣ. Примѣни это къ началу нравственному. Посмотри на человѣка, ограниченнаго въ средствахъ; посмотри, какъ въ нёмъ развиваются идеи, вкореняются впечатлѣнія и какъ онѣ растутъ, пока страсть не лишитъ его присутствія духа, при которомъ только и возможна борьба, пока мукамъ своимъ онъ не положитъ конца. И напрасно спокойный, разумный братъ сталъ бы увѣщевать его! Онъ будетъ тоже, что здоровый у изголовья безнадежно-больного. Чтобы вдохнуть въ него хотя крупицу своихъ силъ, для этого и здоровеннѣйшій дѣтина также безсиленъ, какъ и самъ больной."
Мои слова были Альберту не по плечу. Онъ туго понималъ -- и я завёлъ рѣчь о дѣвушкѣ, которая по сосѣдству утопилась недавно. Ея несчастную исторію я изобразилъ такъ:
Доброе существо, вырощенное на подённыхъ работахъ, не знавшее другого развлеченія, какъ въ воскресный день съ подругой по городу пройтись, чтобы прохожимъ свой многолѣтними трудами скопленный нарядъ показать, да развѣ послушать сосѣднихъ сплетень, на чужую свадьбу посмотрѣть и много, что лѣтомъ раза два за городомъ потанцовать -- это существо приходитъ въ тотъ возрастъ, когда невѣдомое ей чувство начинаетъ говорить сильнѣй и переходить наконецъ въ потребность любить. Ея пламенная натура и ласкательства мужчинъ усиливаютъ эту наклонность. Къ подругамъ, къ прежнимъ привычкамъ, она постепенно охладѣваетъ; недостаётъ только случая, а онъ какъ сонъ въ руку! Встрѣчается человѣкъ, о которомъ ей какъ-будто и прежде говорило чувство. Она ищетъ сближенія съ нимъ, на него полагаетъ всѣ свои надежды; ничего ни видѣть, ни слышать не хочетъ; ничему не сочувствуетъ, какъ только ему, единственному, и думаетъ только о нёмъ, всё о немъ же, единственномъ! Неиспорченная пустотою тщеславія, руководимая однимъ задушевнымъ желаніемъ, она идётъ прямо къ цѣли; хочетъ принадлежать ему, хочетъ въ вѣчномъ союзѣ съ нимъ обрѣсти всё счастье, всѣ радости, о которыхъ мечтала когда-то. Сто разъ повторённыя обѣщанія, клятвы любезнаго, его смѣлыя ласки кладутъ печать на ея надежды, обуреваютъ её страстными желаньями, овладѣваютъ всей ея душой. Тёмное сознанье ей шепчетъ одно, предчувствіе невѣдомыхъ радостей говоритъ другое. Она мечется -- всѣ силы ея напряжены и она раскрываетъ объятія -- надолго ли? Тотъ единственный, которому она всё отдала, тотъ единственный -- бросаетъ её, исчезаетъ... Окоченѣла, обезумѣла, на краю пропасти! Ночь кругомъ; выходу нѣтъ: даже помысла о спасеньи нѣтъ -- и хоть бы зорька слабой надежды! Нѣтъ! потому-что её оставилъ тотъ, кто былъ ей всѣмъ! А свѣтъ и широкъ, и далёкъ, и тѣхъ-то, что могли бы утѣшить её -- множество. Да не видитъ она ни шири земной, ни дали морской; она одна -- въ цѣломъ, безпредѣльномъ мірѣ одна! Меркнетъ въ глазахъ. Ущемлённое сердце ноетъ безъисходно. и чтобъ облегчить его, дать вздохнуть ему -- она бросается въ бездну. Брось же ей камень въ слѣдъ!
"Вотъ тебѣ, дружокъ, исторійка, изъ тысячей тысяча первая. Не нашла натура выходу изъ лабиринта противорѣчивыхъ и спутанныхъ силъ -- и умирай человѣкъ! И развѣ это не та же болѣзнь? И горе тому, кто бы видѣлъ её и сказалъ: "безумная, обождать бы ей; отлегло бы на сердцѣ, нашолся бы достойнѣе! Ужь лучше этотъ умникъ скажи: "осёлъ, умираетъ отъ горячки! Обождать бы ему -- собрался бы съ силами, кровь бы улеглась, и жилъ бы онъ и по-днесь!"
Альбертъ и этого сравненія не принялъ. Онъ возразилъ: "глупенькая дѣвочка можетъ развѣ служить примѣромъ? Рѣчь о человѣкѣ разумномъ, и оправдывать его, обнимающаго болѣе обширный кругъ отношеній -- этого я рѣшительно не понимаю."
"И не поймёшь", отвѣчалъ я, "если не понимаешь, что капля даннаго намъ разсудка -- капля въ морѣ, когда бушуетъ страсть и человѣческая грань трещитъ. Послѣ когда-нибудь поговоримъ", добавилъ я и взялся за шляпу. О, сердце моё было такъ полно! Мы разстались, не понявъ другъ друга. Какъ туго, подумаешь, вещи-то на этомъ свѣтѣ понимаются. Не столкуешься съ инымъ, хоть ты что!