15 августа.
О, конечно, необходимость видѣть человѣка всего сильнѣе вызывается любовью. Чувствую, что Лоттѣ было бы тяжело потерять меня; а дѣти и думать не хотятъ, чтобъ я не пришолъ завтра!
Я настроилъ утромъ фортепіано Лотты. Послѣ этого малютки стали просить меня разсказать имъ сказку. Могъ ли я отказать, когда и Лотта пожелала, чтобъ я исполнилъ ихъ просьбу? Я нарѣзалъ имъ хлѣба на ужинъ, который они теперь охотно принимаютъ и отъ меня; потомъ разсказалъ имъ сказку "О принцессѣ, прислуживающей себѣ собственными руками". При этомъ я научился многому, увѣряю тебя. Какъ это на нихъ дѣйствуетъ! Когда придётся изобрѣсти что-нибудь, чтобы пополинть забытое, они тотчасъ говорятъ: "въ послѣдній разъ это было не такъ! "
Теперь придерживаюсь въ разсказѣ тоническому ритму -- это много помогаетъ; но хорошо только въ сказкѣ. Тутъ же убѣдился я, какъ много теряетъ поэтъ, исправляющій своё произведеніе, и хотя бы въ піитическомъ и реторическомъ отношеніяхъ оно стало отъ того вдвое лучше.
Первому порыву сочувствуютъ; а люди такъ созданы, что охотно вѣрятъ и въ чудеса. И горе тому, кто начнётъ выцарапывать эти свѣжія зёрнушки, эти перлы своихъ первыхъ впечатлѣній!
18 августа.
Развѣ такъ суждено? Что составляетъ блаженство человѣка, то должно быть источникомъ его бѣдъ?
Полнота пониманій, теплота чувствъ, любовь моя къ природѣ -- не въ рай ли обращали всё окружавшее меня? И онѣ же для меня теперь -- безъисходная пытка, нетлучный мучитель мой!
Смотришь ли, бывало, съ утеса на тихую даль, по теченью ли рѣки слѣдишь за ея извилинами, заливами -- и на тучныхъ пажитяхъ, и на тощихъ ложбинахъ, всюду сѣмяна жизни, ихъ всходы, листва, цвѣтъ, радость. Тёмнымъ лѣсомъ одѣлась гора: у подошвы -- кустарникъ, вверху -- хвойная рѣдь. На долинахъ, полянахъ, пестрѣющихъ рощами, тварью, жильёмъ человѣка -- игра солнца, безчисленные переливы тѣней и голубая глубь небесъ, съ ихъ облаками, перелётною птицей, въ озерѣ ясномъ какъ день, и шелестъ его камышей, и кличъ отдалённый кого-то -- всё такъ манило, ласкало глазъ и слухъ. Вотъ алѣетъ западъ -- и громче изъ тёмнаго бора безчисленныхъ пташекъ хоралъ! Назойливо жужжитъ комаръ свою вѣчную пѣсню. Въ морѣ цвѣтовъ, въ лучезарной дали, безъ устали стрекочетъ сверчёкъ. Оглянешься -- въ багровомъ заревѣ тучи снующихся мошекъ въ глаза. Долу -- тоже снованье, та-же суетня: послѣдняя букашка на вечерній балъ ползётъ. Схватишь клокъ мха, что ползкомъ оспорилъ у скареднаго гранита пищу; толкнёшься на песокъ, ступишь на известнякъ сухой -- всюду поросли, побѣги любви, вѣрной, вѣчной, святой. И жадно читалъ я книгу природы, и какъ божеству раскрывался мнѣ смыслъ ея таинственныхъ словъ, и явленія безконечной переполняли душу мою! Выше вставали горы, шире разверзались бездны, и лѣсъ, и долъ, и потокъ звучали мнѣ. И, внемля нѣдрамъ земли, внималъ я вѣчному обмѣну ея неисповѣдимыхъ силъ, непрослѣдимой связи ея безчисленныхъ созданій. И вотъ, подъ облаками твой шалашъ, человѣкъ! Безумецъ, я мнилъ, владычный надо всѣмъ, не оттого ли ты ничтоженъ, что самъ такъ мало цѣнишь все? Не вѣдаешь, чьимъ духомъ ты согрѣтъ! То Вѣчнаго духъ, и въ знойныхъ пустыняхъ, гдѣ ничья нога не была, и въ дальныхъ моряхъ, куда не залетала птица -- вѣчно вѣющій духъ! И часто, когда журавль высоко плылъ по поднебесью, я стремился съ нимъ къ берегамъ океана, чтобъ отъ края широкаго, изъ кубка пѣнистаго вкусить той вѣчно-жизненной браги, мой скудный сосудъ согрѣть на мгновенье тою творческой силой, что изъ себя созиждетъ собою всё!
Братъ! мнѣ осталось одно воспоминанье о тѣхъ минутахъ, и только въ нихъ моё утѣшеніе. Самое усиліе, возможность ихъ вызвать, бѣднымъ словомъ дать понятіе о нихъ -- вотъ отрада, вотъ крылья моей души, чтобы глубже было паденье, чтобы горьше была чаша моя!