Упала завѣса -- и сцену вѣчно-цвѣтущей жизни смѣнила бездна вѣчно-раскрытаго гроба. Скажешь ли: живёть! когда всё ураганомъ несётся, дохнуть не успѣетъ, какъ сгинуло на ледяныхъ сугробахъ или въ безднахъ морскихъ! Мгновенья нѣтъ, когда бы ты себя и ближнихъ твоихъ не губилъ, когда бы ты вынужденъ не былъ ихъ губителемъ быть! Невиннѣйшая прогулка твоя -- смерть тысячамъ червячковъ! Движенье ноги -- и разрушено многотрудное зданіе муравья! И меня ли обманетъ предлогъ необходимости великой? Землетрясенье, ураганъ, наводненіе -- и ваши мирныя сёла, ваши людные города въ развалинахъ! Необходимость? О, въ природѣ я не знаю ничего, чего бы сама же не губила она! Обижено, до глубины уязвлено моё сердце этой сокрытой въ ней силой разрушенья. Оторопѣлому, мнѣ и небо, и земля, и снующія, исконныя ихъ силы -- нынѣ всёпожирающее, свою вѣчную жвачку жующее чудовище!
21 августа.
Напрасно я утромъ возношу къ ней руки, напрасно ищу её возлѣ въ ночи! Проснусь ли отъ грёзы тяжолой, приснится ли мнѣ сонъ блаженный, что мы сидимъ на пригоркѣ, я въ глаза ей смотрю и горячо, и долго ея руку цалую -- съ полупросонья зову её! За подушку схвачусь -- изъ ущемлённаго сердца слёзы; въ глазахъ чорная ночь, безнадежная будущность.
22 августа.
Несчастье, Вильгельмъ! Мои дѣятельныя силы разстроены; ихъ смѣнило безпокойство, бездѣйствіе. Не могу оставаться празднымъ и ничего начать не могу. Воображеніе сякнетъ; нѣтъ любви къ природѣ; книги противны мнѣ. Когда намъ себя недостаётъ, намъ всего недостаётъ. Клянусь тебѣ, иной день пошолъ бы въ подёнщики, чтобъ желанье имѣть, чтобы, когда проснёшься, имѣть хотя какую-нибудь цѣль. Часто завидую Альберту, погружонному по уши въ свои бумаги, и думаю иногда: и мнѣ бы такъ! Мнѣ даже нѣсколько разъ приходило на мысль писать къ тебѣ и къ министру о мѣстѣ при посольствѣ, въ которомъ, какъ вы увѣряете, мнѣ не будетъ отказано. И я такъ думаю. Онъ знаетъ меня давно и самъ не разъ уговаривалъ посвятить себя постояннымъ занятіямъ. Иногда эта мысль съ часъ времени занимаетъ меня; но потомъ, когда пораздумаю и вспомню сказку о конѣ, что, наскучивъ свободой, далъ себя осѣдлать и былъ до полусмерти заѣзженъ, я не знаю, что дѣлать? Милый мой, это желаніе перемѣны не есть ли сознаніе скрытаго безпокойства, которое будетъ меня преслѣдовать всюду? Полагаю, что такъ.
28 августа.
Конечно, будь моя болѣзнь излѣчима, эти люди поставили бы меня на ноги. Сегодня день моего рожденія. Раиёхонько получаю свёртокъ отъ Альберта, и первое, что мнѣ бросилось въ глаза -- свѣтло-пунцовая лента, что была за платьѣ Лотты, когда я познакомился съ ней, лента, о которой я столько разъ просилъ её. Кромѣ того, нахожу двѣ книжечки iu duodez Гомера, ветштейнова изданія. Я давно собирался ихъ купить, чтобы не тискать на прогулкахъ эрнестовъ экземпляръ. Такъ-то они предупреждаютъ всѣ мои желанья; оказываютъ мнѣ всевозможные знаки вниманія, дружбы. Не въ тысячу ли разъ они дороже богатыхъ подарковъ, унижающихъ насъ въ глазахъ тщеславнаго дарителя? Эту ленту цалую тысячу разъ, и каждый мой вздохъ -- намять того блаженства, тѣхъ многихъ, невозвратныхъ дней. Я не ропщу. Цвѣты жизни, неправда ли, только призраки? одни проходятъ безъ слѣда; не многіе плодъ даютъ, а изъ этихъ дозрѣваютъ многіе ли? Но они есть и -- другъ мой -- намъ ли не дорожить ими? Прощай! Лѣто стоитъ чудесное. Я часто въ огородѣ Лотты; взлѣзаю съ шестомъ на деревья и сбиваю съ верхушекъ плоды; она внизу -- и подбираетъ ихъ.
30 августа.
Несчастный! не слѣпецъ ли ты? не обманываешь ли себя? Эта неистовая, безъисходная страсть -- къ чему приведетъ она! Нѣтъ у меня другихъ стремленій, какъ къ ней; нѣтъ другихъ представленій, какъ о ней, на всё въ мірѣ смотрю только по отношеніямъ къ ней. И на нѣсколько часовъ я счастливъ; но отторгнутый отъ моей грёзы, какимъ порывамъ, о Вильгельмъ, я снова отдаюсь! Когда же часа два съ нею проведу, когда ея образъ, движенія, божественная простота ея рѣчи и ублажатъ, и снова меня взволнуютъ -- скажи, что тогда дѣлать мнѣ? Когда стемнѣетъ въ глазахъ, въ ушахъ зашумитъ и будто кто-то за горло схватитъ, и неистово забьётся сердце, и мысли... и весь я, сдавленный, ищу простора -- Вильгельмъ, я не знаю тогда, существую ли? И хорошо ещё, если горе возьмётъ верхъ и слёзы польются, и Лотта позволитъ мнѣ, изъ состраданья, выплакаться на ея рукѣ -- на воздухъ, на воздухъ, бѣгу въ поле... Круче будь утёсъ! непроходимѣй лѣсъ! Репейникъ, осока, хворостина -- какое развлеченіе въ язвахъ отъ васъ! И, наконецъ, мнѣ нѣсколько легче... нѣсколько! Жажда, усталость своё берутъ. Сажусь на корягу, на пень, чтобъ дать отдыхъ горящимъ пяткамъ. Ночь, безмолвіе и глушь лѣсная, и одинокій, полный мѣсяцъ въ вышинѣ! Изнеможенье -- благодарю -- помогаетъ мнѣ уснуть до зари. О. другъ, шалашъ, власяница, верига терновая были бы елеемъ моей уязвленной душѣ! Прощай! Одинъ гробъ успокоитъ меня.
3 сентября.