Прочь отсюда, прочь! Вотъ уже двѣ недѣли, какъ я борюсь съ мыслію -- оставить её. Благодарю тебя, Вильгельмъ, что установилъ мои колебанія. Уѣду! Она опять въ городѣ у своей подруги, и Альбертъ... прочь отсюда, прочь!
10 сентября.
Теперь, Вильгельмъ, перенесу всё. Вотъ была ночь! О. если бъ я могъ припасть къ тебѣ, высказать мои восторги, выплакять слёзы мои! Я болѣе не увижу её. Теперь я готовъ; жду утра, алчу воздуха -- и съ восходомъ солнца кони у воротъ.
Сонъ ея спокоенъ; она не знаетъ, что больше не увидитъ меня! Я отторгнулся; я преодолѣлъ себя. Въ двухчасовой бесѣдѣ я не измѣнилъ себѣ, ни слова о разлукѣ не сказалъ -- и въ какой бесѣдѣ!
Утромъ Альбертъ обѣщалъ мнѣ придти съ Лоттой, тотчасъ послѣ ужина, въ садъ. Въ ожиданіи, я смотрѣлъ съ террасы на закатъ солнца, которое нынѣ въ послѣдній разъ озарило столь знакомую мнѣ долину и рѣчку. Часто любовался я этимъ зрѣлищемъ съ Лоттой, отсюда же, изъ-подъ каштановыхъ деревъ. Я спустился съ лѣстницы и прошолся нѣсколько разъ по аллеѣ, которую полюбилъ ещё до знакомства съ Лоттой. Наши симпатіи къ этому мѣстечку встрѣтились, когда я какъ-то пришолъ сюда сперва одинъ. а потомъ вмѣстѣ съ нею. И конечно, это одинъ изъ самыхъ романическихъ уголковъ, когда-либо созданныхъ воображеніемъ влюблённаго художника!
Широкая каштановая аллея открываетъ, въ одинъ конецъ, живописную мѣстность; когда обратишься къ другому -- я уже кажется описывалъ тебѣ -- она становится всё сумрачнѣе, потомъ ведётъ на террасу и, съуживаясь буковою изгородью, заканчивается сквозною бесѣдкой. Вокругъ нея -- причудливая, густая листва образуетъ круглую площадку, осѣнённую всѣми чарами любви, всѣми ужасами желаннаго уединенія. Помню, когда я впервые пришолъ сюда, мнѣ шепнуло что-то, какого блаженства, какихъ страданій будетъ свидѣтелемъ это очаровательное мѣстечко.
Прошло съ полчаса въ мысляхъ о вечернихъ здѣсь прогулкахъ, о первомъ трепетѣ свиданья, о содроганьяхъ разлуки, какъ Альбертъ и Лотта показались на лѣстницѣ. Я подбѣжалъ къ нимъ и горячо поцаловалъ ея руку. Не успѣли мы взойти на террасу, какъ изъ-подъ верхушекъ пригорка, поросшаго кустарникомъ, выглянулъ мѣсяцъ. Въ разговорѣ, мы непримѣтно дошли до конца аллеи. Лотта вошла въ бесѣдку и сѣла на скамью; я и Альбертъ, одинъ съ одной, другой съ другой стороны, сдѣлали то же. Но мнѣ не сидѣлось: я вставалъ, прохаживался и опять садился.Желаніе скрыть волненіе только усиливало его. Она обратила наше вниманіе на лунный свѣтъ, озарявшій въ концѣ буковой аллеи всю террасу. Картина была тѣмъ разительнѣе, что насъ окружала совершенная мгла. Мы молчали. Она первая нарушила молчаніе и сказала: "Память о нашихъ усопшихъ, мысль о смерти, о будущности -- мои всегдашніе спутники на всѣхъ прогулкахъ при лунѣ. Мы будемъ!" продолжала она съ невыразимымъ чувствомъ; "но скажите, Вертеръ, встрѣтимся ли? узнаемъ ли другъ друга? Какъ думаете, какъ кажется вамъ, Вертеръ?"
"Лотта!" сказалъ я, протянувъ ей руку: "мы увидимся! здѣсь и тамъ увидимся!" Я не могъ говорить. Другъ! зачѣмъ былъ этотъ вопросъ въ минуту, когда разлука лежала камнемъ у меня на сердцѣ?
"Милыя тѣни! Знаютъ ли онѣ о насъ? сознаютъ ли, когда мы счастливы, когда чтимъ память ихъ, съ любовью вспоминаемъ о нихъ? Моей покойной матери образъ, онъ всегда передо иной, когда я съ дѣтьми, съ ея дѣтьми, съ моими дѣтьми, и часто со слезою къ небу моя просьба къ ней, взглянуть и сказать: держу ли слово, данное въ минуту ея смерти, матерью имъ быть! Отъ глубины сердца тогда молю: тѣнь дорогая, прости! если я имъ не то, чѣмъ ты была! Дѣлаю, что могу; они накормлены, одѣты, и, что лучше, они призрѣны, любимы мной. Взгляни же на цвѣтъ твоихъ благословеній и громко прославь Бога! Его же молила ты въ смертный часъ о счастьи твоихъ дѣтей!"
Такъ говорила она. Другъ, кто повторитъ сказанное? Холодное, блѣдное слово выразитъ ли небесный цвѣтъ ея души? Альбертъ кротко прервалъ её: "Это слишкомъ дѣйствуетъ на васъ, любезная Лотта; прошу васъ..."