"Альбертъ!" продолжала она: "вспомните только вечера, которые проводили вы съ нами за маленькимъ круглымъ столомъ, когда отецъ, бывало, въ отсутствіи, а малютокъ мы спать уложимъ. Принесёшь и положишь на столъ не одну книгу; а много ли было прочитано? Дивная женщина! Не замѣняла ли она намъ всё, всѣхъ -- она одна? прекрасная, кроткая, всегда благодушная, всегда дѣятельная. Счастливое время! И благодарность моя -- о, Богу извѣстны слёзы, которыми была мокра моя подушка. Онъ помнитъ одну молитву тогда: уподобь меня ей!"
"Лотта!" воскликнулъ я -- и упалъ передъ ней, и облилъ ея руку слезами: "душа твоей матери и благословеніе Бога всегда съ тобой!" -- "Да, если бъ вызнали", сказала она: "эту прекрасную душу? Она стоила бы васъ, она была бы достойна вашей дружбы!"
Я былъ внѣ себя. Никогда слово болѣе гордое не раздавалось и не раздастся надо мной! Она продолжала:
"И эта дивная женщина должна была разстаться съ нами въ цвѣтѣ лѣтъ, когда ея младшему было только полгода. Ея болѣзнь продолжалась недолго. Она была спокойна, покорна, и только участь дѣтей тревожила её, въ особенности малютки. Когда дѣло подошло къ концу и она пожелала видѣть ихъ, я привела къ ней всѣхъ: и крошекъ, ничего не понимавшихъ, и старшихъ, обезумѣвшихъ охъ горя. Когда они окружили постель и она подняла надъ ними руки, помолилась, поцаловала каждаго, и одинъ за другимъ уходить стали, она сказала мнѣ: "будь матерью имъ!" Я дала слово. "Ты обѣщаешь много, дочь моя; ты обѣщаешь сердце матери, глазъ матери. Благодарныя слёзы твои порукой мнѣ, что ты покидаешь, что говоришь. Завѣщаю тебѣ вѣрность жены, сердце матери. Сохрани это для сестёръ, для братьевъ, для отца -- и ты утѣшишь его!" Тутъ она спросила о нёмъ. Его не было дома: онъ былъ отъ скорби внѣ себя и уходилъ безпрестанно изъ дому, щадя насъ. Она понимала это, Альбертъ, ты былъ въ комнатѣ. Она замѣтила, подозвала тебя, посмотрѣла на меня, на тебя и однимъ взглядомъ -- и утѣшенье, и надежду выразилъ тотъ взглядъ -- она какъ бы сказала, что вмѣстѣ мы были бы счастливы. И, недождавшись ея словъ, ты упалъ къ ней на грудь и сказалъ: "мы вмѣстѣ! мы будемъ счастливы!" Если Альбертъ, спокойный Альбертъ былъ тронутъ, могла ли я тутъ что понимать и помнить?"
"Вертеръ", сказала она наконецъ: "и съ этой-то женщиной мы должны были разстаться! Боже! Подумаешь, какъ разлучаемся мы иногда съ тѣмъ, что намъ дороже жизни? И никто кромѣ дѣтей... Да, только дѣти ещё иногда вспоминаютъ, да горько жалуются: "чорные люди унесли нашу маму!"
Она встала. Я былъ взволнованъ, пораженъ; оставался на мѣстѣ; держалъ ея руку.
"Пойдёмте", сказала она: "пора!" Она хотѣла освободить руку; я держалъ её крѣпче.
"Мы свидимся", сказалъ я: "мы свидимся, и какой бы образъ ни приняли мы -- мы другъ друга узнаемъ! Я иду", продолжалъ я, "иду; но чтобъ сказать -- навсегда, недостаётъ силъ! Прощай, Лотта! Прощайте, Альбертъ! Мы увидимся!"
"Завтра, надѣюсь", прибавила она шутя.
Это завтра отозвалось у меня въ сердцѣ. Ахъ, она не знала, когда разставались наши руки!