Они шли аллеей къ террасѣ. Я стоялъ и смотрѣлъ имъ вслѣдъ. Луна освѣтила ихъ на площадкѣ лѣстницы. Я кинулся на траву и зарыдалъ, какъ ребёнокъ; затѣмъ опять вскочилъ и бросился на террасу. Въ сумракѣ послѣднихъ липъ мелькнулося бѣлое платье, мелькнуло передъ садовой калиткой... Я руки къ ней -- она исчезла.
КНИГА ВТОРАЯ
20 октября 1771 года.
Мы пріѣхали вчера. Посланникъ захворалъ и стало-быть останется здѣсь на нѣсколько дней. Не будь онъ такой увалень, всё было бы хорошо. Да, да, судьба готовитъ мнѣ тяжкія испытанія; это я предвижу. Но бодрѣй! Легкомысліе сноситъ всё. Легкомысліе? Мнѣ даже смѣшно, какъ сорвалось это слово съ пера. О, будь я хоть немножко хладнокровнѣе, я былъ бы счастливѣйшій человѣкъ на свѣтѣ! Какъ? Когда другіе со своими крохотными способностями самодовольно разъѣзжаютъ на рысакахъ, я сомнѣваюсь въ моихъ силахъ, дарованіяхъ? Боже правый, зачѣмъ же не удержалъ Ты половину ихъ и взамѣну не взыскалъ меня самоувѣренностью и самодовольствіемъ?
Терпѣніе! терпѣніе! Время всё исправитъ. Да, любезный, ты правъ! Съ-той-поры, кала я вожусь съ этимъ народомъ и вижу, что люди дѣлаютъ и какъ они дѣлаютъ, я росту въ своихъ глазахъ. Конечно, ужь если мы привыкли сравнивать всё съ собой и себя со всѣмъ, что окружаетъ насъ, такъ и счастье, и бѣдствія наши должны зависѣть отъ отношеній, въ которыя мы поставлены, и одиночество тутъ опаснѣе всего -- оно разжигаетъ воображеніе, а фантазія, подстрекаемая вымыслами поэзіи и увлекающаяся по самой природѣ своей, образуетъ цѣлый рядъ существъ, болѣе васъ возвышенныхъ, и оно естественно: иногда мы думаемъ, что намъ недостаётъ именно того, чѣмъ обладаетъ другой. Тутъ, какъ бы заодно, часто приписываемъ ему и то, чѣмъ сами одарены; да, на придачу, надѣляемъ его и тѣмъ идеальнымъ довольствомъ, къ которому напрасно стремимся сами, и образецъ счастливца -- продуктъ собственной же вашей фантазіи -- передъ нами.
Напротивъ, если, при всей нашей слабости, мы хотя и кропотливо, но неуклонно, не избѣгая людей идёмъ прямо къ цѣли, то оказывается, что тотъ, кто лавируетъ и выжидаетъ, иногда уходитъ дальше, нежели одинокій пловецъ на полномъ ходу, на всѣхъ парусахъ; а не отстать, да ещё другого опередить -- какъ это ихъ подымаетъ въ собственныхъ глазахъ!
26 ноября 1771 года.
Мало-по-малу, начинаю привыкать къ здѣшней колеѣ. Лучше всего то, что у меня дѣла много. Прибавь къ этому разнородныя личности, множество новыхъ физіономій, непрерывную ихъ суетню -- и картинка выйдетъ довольно пёстрая. Я познакомился съ графомъ К* -- и моё къ нему уваженіе растётъ ежедневно. Обширная, свѣтлая голова. Многосторонность его причисляется именно тѣмъ, что онъ не холоденъ къ чувствамъ дружбы и любви. На дняхъ я докладывалъ ему, и съ первыхъ же словъ онъ, кажется, смекнулъ, что мы сойдемся, что со мной можно говорить какъ не со всякимъ. При этомъ онъ весьма тонко выразилъ мнѣ своё участіе, и я не могу довольно нахвалиться его прямодушнымъ обращеніемъ. Да, на свѣтѣ нѣтъ ничего дороже тёплаго, открытаго сердца. Какое благо, какая отрада въ изліяніяхъ высокой души!
24 декабря 1771 года.
Посланникъ мнѣ крѣпко солитъ, и это я предвидѣлъ. Положительно, онъ положительнѣйшій дуракъ. ""Шагъ", говоритъ, "за шагомъ!" -- и щепетиленъ, какъ старая кумушка. Всегда въ разладѣ съ собой, онъ не уживается ни съ кѣмъ. Я работаю довольно легко и пишу, какъ пишется. Дѣло, какъ оно есть, на-лицо; такъ нѣтъ -- непремѣнно откопаетъ что-нибудь и возвратитъ бумагу, говоря: "хорошо; но болѣе мѣткое словцо, почище фраза, поглаже періодецъ всегда найдутся." Ко всѣмъ чертямъ бы его! Никакое и, никакой союзъ отъ него не ускользнутъ; всё будь какъ по прописи; а новымъ оборотамъ, какъ бы хороши ни были, онъ смертельный врагъ. Да представь, сочинилъ еще какую-то свою, канцелярскую мелодію, и если ей что не въ тактъ, онъ ужъ и пропалъ, ничего не понимаетъ. Что за несчастіе имѣть дѣло съ такимъ человѣкомъ!